Домовой остановился рядом с кроватью, на расстоянии не более полушага.

— Данила готов умереть за тебя, — сказал домовой, и в его голосе была боль, настоящая боль, как если бы домовой сам понимал стоимость такой веры. — Я вижу это в его костях. Я слышу это в его сердце. Я чувствую это в магии, которая течёт вокруг него. Он готов умереть, потому что верит в то, что он верит. Потому что видел третий путь. И он хочет, чтобы ты нашла его. Хочет, чтобы ты живая, что бы ни случилось. Хочет, чтобы ты увидела то, что он не сможет увидеть.

Елена почувствовала, как боль пронзила её.

Боль не от раны. Боль от ответственности. Боль от того, что другой человек возложил на неё бремя своей жизни, весь вес своей веры, всю мощь своей надежды.

— Как? — спросила она в пустоту молчания. — Как он смог передать письмо? Как он сквозь это молчание…

Домовой издал звук, похожий на смех, но это был смех без радости, смех печали, смех времени.

— Я помог, — ответил он. — Я живу в стенах Кремля. Я знаю все ходы, все проходы, все щели, через которые может пройти ветер. Я знаю, как обойти даже Башню Молчания. Потому что молчание — это тоже часть Кремля. Молчание — это голос дома, когда он больше не может говорить.

Домовой протянул руку, сделанную из пара.

— Но слушай, Елена Корнилова, — сказал он, и его голос стал ещё более печальным. — Я должен рассказать тебе правду. Ксения только что отдала приказ. Приказ казнить Данилу. Не через месяц, когда истечёт срок. Не через неделю. Через двенадцать дней.

Елена почувствовала, как её ноги подкосились.

Двенадцать дней.

— На рассвете двенадцатого дня, — продолжал домовой, его голос был похож на гудение земли перед землетрясением, — на площади Кремля. Перед городом. Потому что Ксения верит, что если люди увидят смерть Данилы, то они поймут. Поймут, что сомнение покарано. Что бунт карается смертью. Что порядок держится на крови.

Домовой сделал паузу.

— Она боится, — сказал он, и эти слова были наполнены пониманием, которое превосходит простое сочувствие. — Она боится больше, чем любой человек должен бояться. Она боится, что его вера заразит других. Что если Данила будет жить, то люди начнут верить, что третий путь возможен. И тогда порядок рухнет. И тогда…

Домовой не закончил фразу.

Он не нужно было заканчивать. Елена поняла. Если Ксения потеряет веру в порядок, если она усомнится в магии, которая держит Россию, то Скипетр начнёт давать трещины. И эти трещины станут больше. И холод, который держит землю в равновесии, начнёт таять.

— Но, — сказал домовой, и в его голосе появилось что-то, что было похоже на надежду, хотя надежда была для него такой же чуждой, как солнце для дна моря, — если ты найдёшь третий путь, если ты сможешь трансформировать Скипетр, то ни один приказ королевы не сможет быть исполнен.

Домовой дотянулся до её руки.

Его прикосновение было холодным, но не убивающим. Холодным, как прикосновение времени.

— Потому что магия переменится, — продолжал домовой. — И старые законы больше не будут держать. И Данила будет жив. И может быть, Россия будет жива. И может быть, будет возможность для чего-то нового. Для чего-то, что ещё не имеет имени.

Домовой отступил назад, растворяясь в тени, в холоде, в молчании Башни.

— Двенадцать дней, — прошептал он, уходя. — У тебя есть двенадцать дней, Елена Корнилова. На тринадцатый день либо он живёт, либо всё заканчивается.

Домовой исчез.

Но его слова остались, висят в воздухе, как лёд, который не может растаять, как магия, которая пробивает молчание.

Елена всю оставшуюся ночь сидела на кровати и смотрела на записку.

Она прошла пальцами по каждому слову, ощутила неровности пергамента, место, где перо проткнуло бумагу от силы нажима, место, где может быть даже упала капля крови или слеза. Почувствовала в этой записке присутствие Данилы. Его решимость. Его веру. Его боль.

Писал ли он это в камере, беспокоясь о том, что его схватят? Писал ли это ночью, в темноте, при единственном свете магии? Давал ли он эту записку домовому с последней надеждой на то, что она получит её и поймёт, что он не оставляет её, что он верит, даже когда смерть близка?

Потом она сделала то, что должна была сделать давно.

Встала с кровати и подошла к тому месту в комнате, где лежали её вещи — просто пара одежды, несколько предметов, которые ей позволили оставить. Среди них была вещь, которая казалась совсем невинной: древний перстень, серебряный, с ледяным камнем, вставленным в центр.

Перстень был подарок её матери.

Подарок, который была дана ей на день совершеннолетия, когда девочка превращается в женщину, когда она получает право на тайны, на магию, на то, что старше времени. На перстне была выгравирована надпись на древнем языке, языке, которым говорили волхвы, когда Россия ещё верила в старых богов и просила у них благословения.

Надпись говорила просто: «Память — святыня».

Память о том, кто ты. Память о том, откуда ты пришла. Память о том, кто тебя любил. Память о словах, которые были сказаны, но не должны быть забыты.