Буран тряхнул головой.

Его чёрные перья светились в ледяном свете, как если бы каждое перо было маленькой звездой, отражающей весь холод вселенной, весь свет, который погас во времени.

— Договор хранили, пока верили, что договор работает, — сказал Буран, и в его голосе была печаль, печаль того, кто знает, что договоры — это просто слова, что слова могут быть нарушены, что в конце концов остаётся только сила, только кровь, только смерть. — Договор хранили, пока обе стороны получали что-то из этого договора. Ксения получала безопасность на границе. Хан получал торговлю, получал мир для своего народа. Но теперь договор разрывается. Потому что Ксения нарушила его первой. Нарушила его не когда хотела, а давно, две луны назад, когда дала приказ отправить отряд в степи.

Буран приблизился к Елене.

Его жёлтые глаза смотрели так, как смотрят глаза, которые видели рождение войн, падение империй, смерть героев и рождение легенд.

— Слушай, Елена, — сказал он, — потому что времени мало. Очень мало. Мне удалось пролететь над степями. Я видел кочевье Хана. Видел, как там готовятся к войне. Видел гневные лица воинов, видел, как мужчины затачивают мечи, как женщины плачут, зная, что дети не вернутся. Видел, как старики смотрят на своих внуков, зная, что не все внуки вернутся живыми.

Буран сделал паузу.

Его голос дрогнул, и впервые Елена услышала в голосе ворона что-то человеческое, что-то, что было похоже на боль, на печаль, на горе о том, что война неминуема.

— Но Айгуль пришла сама. Отправилась в Москву, в самый центр враждебного города, в самое сердце Ксении. Отправилась верхом на коне, через холодные ночи, через заснеженные поля. Пришла не с мечом. Пришла не воевать.

— Тогда с чем она пришла? — спросила Елена.

Буран смотрел на неё долгим взглядом, взглядом, который был полон уважения, боли и печали.

— Пришла просить помощи, — сказал ворон. — Пришла сказать Ксении правду. Что Хан не хочет войны. Что Хан хочет справедливости. Справедливости за смерть её брата. Справедливости за смерть тысяч кочевников, которых убивали без причины, просто потому, что они не были русскими, не носили крест, не молились богам Кремля.

Елена молчала.

Справедливости. Это слово казалось совсем неправдоподобным в устах кочевника, в устах врага, который годами маячил на границе, угрожая кровью и разрушением. Справедливости. Слово, которое казалось слишком мягким для войны, слишком хрупким для горя, слишком живым для смерти.

— Какой справедливости? — спросила она. — Справедливости чего?

Буран приблизился к окну. Посмотрел на Кремль, на площадь, где вот-вот взойдёт солнце, на место, где Данила стоит в цепях, ждёт, верит.

— Две луны назад, — сказал Буран, его голос был наполнен чем-то, что было похоже на гнев, но это был гнев старости, гнев, который изъедает, как ржавчина ест сталь, как время ест память, как смерть ест жизнь, — Ксения отправила отряд в степи. Официально это был поиск беглецов, криминалов, людей, которые нарушили закон. Но на самом деле это была охота.

Елена почувствовала, как холод Башни стал ещё холоднее, как если бы Башня сама слушала и содрогалась от услышанного.

— Охота? — спросила она, и слово выбежало из её рта, как раненое животное.

— На кочевников, — ответил Буран, и его голос был очень тихим. — На людей, которые жили на земле, которую Ксения считала России. Охота на не православных, на нехристиан, на тех, кто не подчиняется. Охота, которая длилась две луны. Охота, которая убила триста человек.

Ворон повернулся к ней.

Его жёлтые глаза горели болью.

— Они убили её брата, Елена. Они убили Даниэля, первого сына Айгуль, первого сына Хана. Мальчика, которому было четырнадцать лет. Четырнадцать. Возраст, когда ты только начинаешь становиться собой, когда жизнь только начинается. Убили его, потому что он был кочевником. Убили его, потому что он не носил крест. Убили его, потому что Ксения хотела отправить сообщение. Сообщение о том, что порядок держится на крови, что границы держатся на смерти иноземцев.

Елена почувствовала, как что-то внутри неё разламывается.

Мальчик. Четырнадцать лет. Это был возраст, когда мальчик становится мужчиной, когда у него впервые появляются мечты о том, кем он станет, что будет делать, как будет жить. Четырнадцать лет. Не двадцать, не тридцать, не восемьдесят. Четырнадцать.

— Рассказывай, — сказала Елена. — Рассказывай, как это произошло.

Буран садился на край окна.

— Мальчик был охотником, — начал ворон. — Был охотником, как все кочевники. Охотился на лосей, на диких коней, на степных волков. Был хорош в охоте. Был терпелив. Был смел. Его отец говорил, что он станет великим охотником, что он, может быть, станет вождём.