Шрифт:
Но когда их глаза встретились в последний раз перед тем, как морозники увели его, Елена кивнула.
Кивнула так, как кивают люди, которые понимают, что перед ними стоит не просто задача.
Перед ними стоит судьба.
Её привели в башню через запутанные коридоры.
Коридоры были узкими, низкими, совсем не похожи на те парадные, что вели в тронный зал. Это были служебные проходы, те, по которым ходили слуги, те, которые люди силы предпочитали не замечать. Своды коридоров были низкие и каменные, и холод в них был не благородный, холод тронного зала, а простой, грубый, колючий холод земли.
Охранник, старый морозник с ледяным глазом вместо правого глаза, вёл её молча.
Когда они дошли до двери башни, он остановился. Посмотрел на неё.
— В Башне Молчания, — сказал он, его голос был хрип, как ржавчина, — не слышно ничего. Даже криков. Даже молитв. Даже сердцебиения. Здесь только молчание и холод.
Он открыл дверь.
— Королева велела: ты можешь писать. Ты можешь читать. Но голос твой останется в этой башне. Если попытаешься кричать — башня поглотит крик. Если попытаешься петь — башня поглотит песню. Здесь только молчание.
Он вошёл в башню и жестом указал на лестницу, уходящую вверх.
— Четвёртый этаж. Комната в конце. Туда тебя собой не приводи — там есть гард, который будет наблюдать. Только пиши и думай. Только это.
Елена была положена на кровать в одной из комнат башни.
Оставили ей свечи — дюжины ледяных свечей, которые горели холодным синим светом, не согревая, не освещая, только создавая иллюзию света. Оставили ей воду в кувшине. Оставили ей хлеб и сыр. Оставили ей даже книги — древние тома о магии, о Скипетре, о цепях, которые его держат, о мифах о том, как выглядел мир до того, как Скипетр был скован.
И оставили ей одно: время.
Ровно один месяц, чтобы найти то, что казалось совершенно невозможным найти.
Третий путь.
Последний вечер этого первого дня, сидя на кровати в Башне Молчания, Елена смотрела на стену и думала.
Думала о том, что сказала Ксения.
Королева была права в том, что боится хаоса. Королева была права в том, что порядок — это цена, которую платит государство. Королева была права в том, что если Скипетр падёт, то миллионы умрут.
Но королева была не права в одном: что это единственный выбор.
Елена знала, что существует третий путь, потому что она видела его. Видела его в подземелье, видела его в танце цепей, видела его в сером свете, который рождается, когда ледяной холод встречается с огненной волей.
Вопрос был не в том, существует ли третий путь.
Вопрос был в том, может ли она достичь его за месяц.
Может ли она, закрытая в Башне Молчания, в месте, где каждый звук поглощается, где каждый крик становится тишиной, может ли она найти магию, которая требует гармонии.
Может ли она найти музыку в молчании.
Елена легла на кровать и закрыла глаза.
И через молчание Башни, через ледяной холод, через дни и ночи, которые неизбежно наступят, она услышала шёпот Скипетра.
Шёпот, который звал её.
Шёпот, который говорил ей, что третий путь все ещё открыт.
Что время ещё есть.
Что надежда, хотя и хрупкая, как льдинка в апреле, все ещё существует.
Глава 28: Последнее письмо
Башня Молчания жила своей жизнью.
Жизнью без звука. Без шагов, без дыхания, без тиканья часов. Только холод и лёд, только серо-голубой свет ледяных свечей, которые горели без пламени, без жизни, как если бы они светили не огнём, а чистой идеей холода, той идеей, которая существовала до появления света на земле.
Елена просидела в комнате трое суток.
Три дня и три ночи, не считая времени. Не считая дней недели. Просто три периода света и три периода тьмы, один за другим, как волны, которые больше не приносят жизнь, а только отмеривают оставшееся время. Только считают дни до казни. До момента, когда Данила упадёт на снег площади Кремля и кровь его напоит землю, магию, государство.
На первый день она попыталась писать.
Взяла гусиное перо, окунула его в чернила, которые оставили ей в чаше из резного льда. Попыталась начать писать о том, что видела в подземелье, о Скипетре, о цепях, о третьем пути. Но каждое слово, которое она писала, казалось ей неправильным. Каждая фраза звучала как крик в пустоте, как голос, которого никто никогда не услышит. Буквы расползались на пергаменте, как раненые животные, как если бы холод Башни буквально ожидал её слов и сразу же их убивал.