Написала два слова. Единственные правдивые. Перечеркнула, скомкала, взяла новый лист, написала снова…

Прости.

Больше ничего. Всё остальное он поймёт сам. Или не поймёт. Но это неважно. О ребёнке не написала. Зачем? Это привяжет его, заставит чувствовать вину, обязанность. Пусть думает, что она просто ушла. Освободила его полностью.

Оля положила записку на стол. Придавила солонкой, чтобы не улетела.

Взяла сумку, пошла к двери. Обернулась последний раз. Квартира тихая, пустая, чужая уже. Не было здесь дома. Никогда и не было. Просто иллюзия, попытка, самообман.

Открыла дверь бесшумно. Вышла. Закрыла за собой. Ключи бросила в щель под дверью — пусть остаются.

Спустилась по лестнице тихо, призраком. Вышла на улицу. Рассвет занимался — небо серое, воздух холодный. Дождь кончился, лужи блестели.

Оля поймала такси. Назвала адрес клиники. Водитель молчал всю дорогу — видел, что пассажирка плачет, не лез с разговорами.

Клиника встретила знакомым запахом антисептика и тишиной. Раннее утро, коридоры пустые, только дежурные медсестры на постах.

Оля поднялась на четвёртый этаж, в детское отделение. Зашла в комнату, где жил её сын. Няня сидела в кресле, дремала. Услышала шаги, открыла глаза.

— Ольга? Так рано?

— Забираю его. Сегодня. Сейчас.

Няня кивнула, не удивилась. Видела по лицу — решение окончательное.

— Документы готовы?

— Готовы.

— Тогда подпишите здесь. И здесь.

Оля подписала бумаги. Няня принесла сына — спелёнатый, сонный, тёплый. Положила на руки.

— Здоров, хорошо ест, не капризничает. Спокойный мальчик. Как папа, наверное.

Оля прижала сына к груди, поцеловала в макушку. Пахнет молоком и детским кремом. Живой. Её. Их.

— Спасибо, — сказала она няне. — За всё.

— Не за что. Удачи вам. Растите здорового.

Оля вышла из комнаты. Спустилась по лестнице — лифтом нельзя, ребёнка укачает. Дошла до холла первого этажа.

У выхода стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в строгом костюме-тройке тёмно-синего цвета. Волосы светлые, почти белые, коротко стриженые. Глаза голубые, холодные. Лицо жёсткое, волевое. Военная выправка.

Виктор Крид. Тот самый, что завербовал Пьера год назад.

Оля узнала его по фотографии — Пьер показывал однажды, когда рассказывал о контракте. Тогда, в начале, когда ещё не закрылся полностью.

Крид увидел её, кивнул. Подошёл.

— Ольга Мельник?

— Да.

— Виктор Крид. Мы не знакомы лично, но я знаю о вас. Как здоровье?

— Ремиссия держится. Спасибо.

Крид посмотрел на ребёнка в её руках. Лицо не изменилось, но глаза стали ещё холоднее.

— Его?

— Да.

— Он знает?

— Нет.

— Планируете сказать?

— Нет.

Крид помолчал. Достал из кармана сигареты, закурил. Выдохнул дым в сторону.

— Правильное решение. Ребёнок привяжет его. Он не готов. Никогда не будет готов. Война забрала его полностью.

— Я знаю.

— Уезжаете?

— Да. В Киев. Сегодня.

Крид кивнул. Достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Протянул.

— Возьмите. Деньги. Пятьдесят тысяч евро. На ребёнка. На жизнь. Вы спасли хорошего солдата, отпустив его. Синдикат ценит это.

Оля взяла конверт одной рукой, прижимая сына другой. Тяжёлый, плотный.

— Это… слишком много.

— Это справедливо. Вы родили и выкормили ребёнка после тяжелейшей болезни. Вы выжили, когда шансов не было. Вы отпустили мужчину, которого любите, ради его блага. Таких женщин мало. Вы заслуживаете помощи.

Оля спрятала конверт в сумку. Слёзы снова потекли, но она улыбалась.

— Спасибо. Позаботьтесь о нём. Пожалуйста.

— Позаботимся. У меня для него работа. Хорошая работа. Опасная, но он любит такую. Он вернётся туда, где его место. Где понимает, зачем живёт.

— Он хороший человек. Под всем этим… он хороший.

— Знаю. Поэтому и держу его. Хороших солдат мало. Я не отпущу его, пока он жив.

Крид затушил сигарету в урне, кивнул на прощание.

— Удачи, Ольга Мельник. Растите сына здоровым. И не вините себя. Вы сделали правильно.

Развернулся, пошёл к выходу. Высокий, прямой, уверенный. Исчез за дверью, растворился в утреннем Берлине.

Оля стояла, качая сына. Тот проснулся, открыл глаза — серые, как у отца. Посмотрел на мать, не заплакал. Спокойный.