Он вышел из леса и встал у края Лоуэлл-роуд, пока мимо проходил лесовоз, волоча за собой вихрь коры и восемь или девять машин. Пока он ждал возможности перейти к деревенскому магазину, он случайно увидел забавную вещь. Гудкайнд стоял у полуоткрытой двери каретного сарая, в тесной беседе с парой пожилых Сажателей Греха. Возможно, это была та самая пара, которую Уилли видел в день, когда Салли Тимперли показывала им ферму. На старухе была шляпа-чепец с конусом длиной почти в фут. Грубый коричневый сюртук ее мужа последний раз был в моде до таких гнусных изобретений, как радио и телефон. Конечно, Гудкайнд был в прекрасных отношениях со стариками из Завета. Он покупал у них всевозможные местные продукты — не только брикеты масла, но и папоротник-страусник, редис, помидоры и позднелетнюю кукурузу. Уилли предположил, что сейчас они говорили о торговле, хотя по тому, как они стояли, склонив головы и придвинувшись близко, они могли так же просто делиться молитвой.

Он оставил коляску на широком крыльце деревенского магазина, вошел и собрал продукты: банки тоника из бузины, бутылку Bombay Sapphire, сливки, букатини, брикет местного святого масла. К тому времени, как он добрался до кассы, Гудкайнд уже вернулся на свое обычное место на табурете за прилавком. Одна из его девушек начала пробивать покупки Уилли.

— Лучше держите коляску, — сказал Гудкайнд. — Она вам понадобится, если вы собираетесь тащить все это обратно по дорожке для верховой езды.

— Забавно, как деревья растут вдоль тропы. Это меньше похоже на тропу, больше на тоннель.

— Не тоннель. Воронка! — сказал Гудкайнд и поводил бровями.

— Что вы имеете в виду?

— Эта тропа на линии лея, — сказал ему Гудкайнд. — Вы, должно быть, чувствовали это. Завет чувствовал и действовал соответственно. Посадили свои деревья вдоль нее. Посадили их и питали их кровью. Они резали себя, понимаете? В старые времена нелегко было присоединиться к Завету. Требовались годы. Один из последних шагов, прежде чем человека могли принять, он должен был вырезать крест на ладони и истечь кровью для дерева. Излить свой грех в почву. Завет сажал рощи здесь вокруг. Если вы встанете в них с компасом, стрелка будет крутиться во все стороны, так и не найдя север — круги деревьев, содержащие маленькие водовороты энергии. А еще есть дорожка для верховой езды, которая не что иное, как воронка длиной в милю.

— Воронка для чего?

— Не знаю, — сказал Гудкайнд и пожал плечами со смехом. — Только те, кто прошел последние таинства, могут знать все их секреты, что исключает таких парней, как вы и я. Но воронка — это просто инструмент. В нее можно вылить что угодно. Топливо. Зерно.

— Обиду, — пробормотал Уилли.

— Что?

— Ничего. Кстати, о зерне — мне следовало взять буханку хлеба на закваске.

— У нас есть свежеиспеченный, — сказал Гудкайнд. — Еще горячий. Еще даже не выложил. Дайте я вам принесу.

Он умчался на своих долговязых ногах, оставив Уилли с одной из бесчисленных женщин Гудкайнда. Это была не его жена — дочь, возможно, или внучка, с прямыми каштановыми волосами и густыми сросшимися бровями. Она сложила последние вещи Уилли в коричневый бумажный пакет.

— Оставьте ее, — сказала она, ее голос был каким-то сердитым шепотом. — Просто оставьте.

Никогда раньше женщины Гудкайнда с ним не разговаривали, и он был озадачен, не был уверен, что правильно ее расслышал. — Коляску? Брайан сказал, что можно продолжать пользоваться.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще — во всей наклоне ее тела была срочность — но тут за прилавком снова появился Гудкайнд, и она сжала губы и сунула ему его продукты. Уилли посмотрел на девушку, встревоженный, ожидая продолжения, но она повернулась и исчезла в заднем офисе, не взглянув на него больше.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день! — воскликнул Гудкайнд и протянул Уилли буханку, дымящуюся и ароматную в бумажной обертке.

— И прости нам долги наши? — спросил Уилли.

— Нам бы так повезло, — сказал ему Гудкайнд и снова поводил бровями.

семь

Он держал свои сумки и смотрел в корзину коляски. Черная плесень пятнила полосатый матрас. Может, поэтому девушка сказала ему оставить ее. Возможно, она думала, что это негигиенично. Очень вероятно, что она была права. И плевать на плесень. Неужели он действительно хочет класть свои продукты в эту штуку после того, как в ней гнездился енот? Лучший вопрос был: Хочет ли он нести двенадцать фунтов покупок обратно, мошки садятся ему на лицо, пируют на его поту, пока его руки заняты и он не может отмахиваться? Еда, в отличие от него, имела некоторую защиту. Продукты отправились в коляску.

Разговоры Гудкайнда о линиях лея и кормлении тисов греховной кровью не сделали его нервным насчет дорожки для верховой езды. Совсем наоборот. Ему нравилась идея, что здесь есть сила и старики знали об этом. Ему нравилась идея, что они создали аллею, укрытую от ужасов повседневности, зеленую нору, идущую вне реальности, место, где было вооооот-вот возможно посетить жизнь, которая была украдена у него. Отдохнуть в альтернативной, лучшей временной линии. Небо было ярким, но солнце уже село за холмы, и в тоннеле тисов было темно и торжественно. Его головная боль прошла. Его прогулка до магазина унесла ее прочь... мысль, которая невероятно ему понравилась. Ему сейчас казалось, что он месяцами дрожал от ярости. Ему нравилась идея, что вся его ненаправленная ненависть может быть унесена прочь, оставив его опустошенным, освеженным и восстановленным.