Ребенок издал низкое, мелодичное гуление. Уилли подумал, что тот хочет услышать еще, и уже собирался начать сначала, когда вспомнил, что ребенка нет. Его пульс участился. Он застыл на месте, его кожу головы защекотало ощущением, которое было отчасти тревогой, отчасти ужасным любопытством.

Гуление повторилось... и он узнал в нем крик горлицы. Он выдохнул, с внезапной слабостью облегчения в ногах.

— На минуту напугал меня, малыш, — сказал он ребенку, которого не было. Какие-то продукты сместились, когда он снова начал толкать. Прямо как младенец, брыкающий ножками.

Он оставил коляску в сарае и понес сумки с продуктами последние сто футов до дома. Было бы неправильно, если бы Марианна увидела его с детской коляской, это могло только вызвать плохие ассоциации. Он найдет причину, чтобы откатить ее обратно в деревенский магазин в другой день.

Ужин прошел на ура. Отбивные были настолько с кровью, что кровоточили.

пять

— Дорогой, — сказала Марианна ему в плечо в два часа ночи. Он вздрогнул, просыпаясь. — Тебе нужно что-то сделать с дверцей для собаки.

— Что? — спросил он. Его голова была мутной от сна.

Она не ответила, уже снова отключилась. Еще через несколько мгновений он тоже потерял сознание, а к утру все это забыл.

шесть

У Марианны были мигрени, и десять дней спустя, первого августа, у нее случился сильный приступ, и она рано после обеда ушла в постель. Ее мигрени были частыми и мрачными с самого начала беременности и продолжали навещать ее в месяцы после потери ребенка. Ее врач говорил, что это гормоны. Сначала ее тело отвергло ребенка; потом оно отвергло ее саму. Несправедливость этого злила Уилли. Ему хотелось кого-нибудь задушить. Бога, возможно. Дайте ему гвоздей — Уилли бы распял несправедливого ублюдка заново.

Он работал в кабинете, бывшей свободной спальне, окно было приоткрыто, чтобы не было душно. Весь день было тепло, но когда солнце приблизилось к краю земли, повеяло прохладой, и, вдохнув, он уловил запах тиса и бальзамической пихты. Он продолжал работать еще минуту, затем резко поднялся и вдохнул, глубоко втягивая воздух в легкие через ноздри. Но как он ни старался, он не мог вернуть тот сладкий, восхитительный намек на хвою. Запах исчез так же внезапно, как и появился... если он вообще был. Если он не просто вообразил его.

Он подумал, не будет ли прогулка в сопровождении здорового глубокого дыхания как раз тем, что нужно, чтобы дать его обонянию новый толчок. За этим последовала другая мысль — мидол не помог от мигрени Марианны, а джин с тоником мог бы помочь, и в деревенском магазине был Bombay Sapphire. Одна мысль о том, чтобы выбраться из дома и отправиться в зеленую тьму дорожки для верховой езды, наполняла его удовольствием. Он жаждал запаха сосновой хвои, которую мягко давили колеса коляски.

Он побрел к сараю, отодвинул задвижку и со скрипом открыл дверь. В сарае было только одно окно, и он оставил коляску припаркованной перед ним. Стекло было почти непрозрачным от грязи, поэтому свет был серым и рассеянным, но все еще достаточно сильным, чтобы сделать гнилой старый тент полупрозрачным. Уилли сделал шаг к нему, под ногами хрустнули мелкие кости, и что-то село внутри коляски, темный силуэт на фоне брезента. Два черных, сморщенных, детских пальца протянулись изнутри и сомкнулись на краю корзины.

Уилли обнаружил, что борется за воздух, не может, кажется, втянуть кислород в легкие. Он дернулся, сразу, вспышкой панического мужества, отшвырнув тент в сторону. Енот поднял к нему морду и зашипел, показывая кончик грубого розового языка. Его яркие глаза сверкнули, зараженным металлическим красным в водянистом солнечном свете. Он прыгнул не от него, а к нему, опрокидывая коляску, когда вылезал из нее. Уилли подавился криком и отшатнулся в дверной косяк, ударившись головой. Ужасные маленькие лапки енота царапали-скребли пол, когда он метнулся в дальний угол сарая, исчезнув между полураскрытым зонтом и старомодной тяпкой.

— Маленький сукин сын, — крикнул он ему вслед. — Иди на хуй и сдохни.

Его зрение темнело и прояснялось пульсирующе, в такт стучащему сердцу. Он поставил коляску, движения его были резкими, переполненными адреналином. Он вытащил ее и захлопнул дверь сарая. Она ударилась о косяк и снова отскочила. К черту. Он плюнул, раз, другой, словно у него во рту был неприятный привкус. Потом он засмеялся, потому что у него дрожали руки. Бесстрашный городской житель, который после полуночи бродил по бруклинским лавкам и баранам с уверенностью человека, который выпил и подрался... превратился в трясущуюся развалину после ограбления тридцатифунтовым грызуном.

Когда он спустился в лес, у него была легкая головная боль. Он не знал, что страх тоже может давать похмелье. День был ясным, почти безоблачным — небо было пугающе синим — что делало тропу под деревьями еще темнее, зеленым колодцем, спускающимся в пучины мрака. Он был рад этому, хотел темноты. Его обоняние не вернулось, и он не удивился. Вселенная взялась за дело отнимать у него вещи: ребенка, его простое супружеское счастье, чувственное удовольствие от запаха сосен.

Какое-то насекомое безжалостно жужжало. Звук был везде или, может, нигде. У него возникла тревожная мысль, что он только у него в голове. Этот идиотский жужжащий звук был звуком его собственной обиды. Он чувствовал себя опасным, словно отправился в лес с заряженным оружием и дурными намерениями. Когда енот пошевелился внутри коляски, Уилли почувствовал под толчком паники что-то еще, возбуждающий трепет... волнения. Какая-то часть его подумала — он тряхнул головой, не мог даже позволить себе признать, что он подумал, только что это было что-то детское и грустное, и он ненавидел себя за эту мысль.