— Мой муж говорит, что это раны Иисуса на кресте, — сказала Элионора.

При этих словах Гильем помрачнел.

— Крест. Эта ужасная пытка, которую Блудница Вавилонская стремится прославить. Ваша дочь слишком близко к сердцу приняла их ложь. — Фабриция побледнела. Она так и не привыкла слышать, как эти кроткие люди называют Папу блудницей.

Он снова повернулся к ней.

— Крест — не то, что следует почитать.

— Вы думаете, я этого хочу, что я сама бы с собой такое сделала? Думаете, я хочу, чтобы все смотрели на меня, как на дьявола? Этого хотела Богоматерь, а не я!

— Какая дама? — спросил Гильем. Такой мягкий голос, такие неотразимые глаза, что было бы легко во всем ему признаться, чтобы он сказал ей, что все это — фантазии юной девушки. Но ей было уже почти девятнадцать, и она больше не была девушкой.

И потом, как он мог понять? При всей своей кротости и благочестии, Добрые люди были так же убеждены в своей правоте, как и священники.

Она надела сапоги и выбежала из дома, вниз, в поля, чтобы побыть одной.

Элионора толкнула дверь, чтобы открыть ее; от дождя дерево разбухло. Фабриция услышала, как она поднялась по лестнице в сольер. Ранее она ходила к дому Понса, чтобы послушать проповедь Гильема.

Она услышала голос отца:

— Сколько их было?

— Половина деревни.

Огонь в очаге почти погас, остались лишь угли, и это был единственный свет. Темнота, казалось, усиливала каждый звук. Она слышала, как в углах шуршат мыши, а затем отец прошептал:

— Я боюсь за твою душу.

— Они хорошие люди, муж. Тебе следовало бы их послушать.

— Я никогда не сомневался, что они хорошие люди.

— И добрые священники. Такого никогда не скажешь об этих других дьяволах в сутанах. Они не высасывают из нас последние соки десятиной, не держат шлюх. В своей церкви Гильем — как епископ, и он не живет во дворце, как тот пес в Тулузе.

— То, что они живут праведно, не значит, что я должен соглашаться со всем, что они говорят.

— Они живут так, как проповедуют. Как еще судить о вере человека, если не по его делам? Ты видел, как тот отец Марти строит глазки Фабриции? Он высасывает из всех соки, он и его семья. И ты все еще хочешь называть себя католиком?

Наступило долгое молчание, затем:

— Ты слышала, что случилось в Тулузе? Кто-то убил Петра из Кастельно.

— Кто это?

— Человек Папы, посланный сюда из Рима. Кто-то остановил его на дороге и зарезал.

— Подумаешь, какая потеря!

— Только вот потеря, потому что теперь Папа винит в этом графа Раймунда. Говорят, он пошлет против него крестовый поход, чтобы наказать за укрывательство таких, как Гильем. Сейчас не лучшее время объявлять себя еретиком, mon coeur.

— Крестовый поход против христиан!

— Гильем может называть себя христианином, но в Риме так не считают.

— Эти блудницы!

— Basta! Я не желаю слышать такие разговоры в своем доме!

— Кто нам навредит здесь, в горах? Может, в Тулузе или в Каркассоне. Здесь, наверху, никто об этом не беспокоится. Если бы они убили каждого еретика в Фуа, там бы никого не осталось.

Они замолчали. Ветер свистел в щелях двери. Фабриция глубже закуталась в меха. Она думала, что они перестали спорить и уснули, но немного погодя все началось снова.

— Зачем ты их сегодня привела? Я говорил, что не хочу видеть этих людей в моем доме.

— Я хотела, чтобы они посмотрели на руки Фабриции. Он же целитель, не так ли, лучший во всем Фуа.

— Что он сказал?

— Он думает, она сама нанесла себе раны.

— Что? Зачем ей такое делать?

— А как еще это объяснить?

— Он думает, она будет себя пытать? Твой святой человек — сумасшедший.

— Он заставил ее показать руки и ноги. Я чуть в обморок не упала. Становится все хуже. Клянусь, одна из ран проходит прямо сквозь плоть ее руки.

— Ты не думаешь, что она одержима? Менгарда была одержима. У нее была падучая, пена изо рта шла, когда в ней был Дьявол.

— В деревне столько разговоров о Бернарте. Он говорит, что видел, как из ее рук вылетали молнии, когда она его коснулась.

«Молнии? — подумала Фабриция. — Он правда это сказал, или люди выдумали?» Она всего лишь помогла старику подняться. Она натянула меха на голову, открыла рот и беззвучно закричала в темноту. Она не хотела больше ничего слышать.

— …говорят, я бы тоже умер, если бы она не возложила на меня руки. Это правда? Ты видела, как она что-то со мной сделала?