Шрифт:
— Дьяволы. Все до одного.
Ансельм был слишком тяжел, чтобы перенести его на кровать, поэтому они обложили его на скамье одеялами и подушками, чтобы ему было удобнее. Лицо его порозовело, и дышать, казалось, стало не так больно. Фабриция позволила себе помолиться, чтобы он все-таки выжил, но не осмелилась произнести слова вслух. Говорили, что если Дьявол услышит твою надежду, он придет и приложит все усилия, чтобы ее разрушить.
Они стояли по обе стороны скамьи и смотрели, как он дышит. Элионора гладила его по волосам.
— Ты только не переставай бороться, мой большой человек. Ты не оставишь меня в этом мире одну. — Она посмотрела поверх него на Фабрицию. — Покажи мне руки. Думала, я забыла? Ну же, покажи.
Фабриция сняла перчатки. Элионора ахнула.
— Святые угодники! Что это?
— Я обожглась об огонь, когда снимала котел с очага. Ничего страшного.
— Это не похоже ни на один ожог, который я когда-либо видела! Тебя кто-то ударил?
— Никто меня не бил.
— Тебе больно?
— Да.
— Кто-нибудь еще знает?
Она покачала головой.
Элионора осмелилась коснуться края раны, но тут же отдернула руку, словно ошпарилась.
— Что это значит?
— Я не знаю, мама.
Элионора обошла скамью и встала за ее спиной. Она обняла ее за талию и прижала к себе.
Она смотрела на тяжелые вздохи отцовской груди; он снова кашлянул, и еще одна струйка кровавой пены стекла по его щеке. Она вдруг почувствовала дурноту и начала падать, но Элионора подхватила ее сильными руками.
— Будь сильной, — прошептала она. — Мы это переживем.
XIX
Глаза Ансельма моргнули и открылись. В очаге треснуло полено. Фабриция всю ночь подбрасывала дрова в огонь. Элионора, дремавшая в кресле у скамьи, вскочила, как только услышала его движение.
— Ансельм, не вставай! Ты ранен.
— Я не хотел так долго спать, — сказал он. — Который час? Солнце уже взошло? — Он свесил ноги со скамьи. Элионора попыталась помешать ему встать, но он оттолкнул ее руку. — Что ты делаешь? Мне пора за работу.
— Нет, не можешь, не сегодня. Ты вчера ранился. Повозкой возчика. Смотри. — Она показала ему синяки. — Священник был здесь, он дал тебе святое причастие. Мы все думали, ты умер.
Ансельм казался растерянным. Он посмотрел на пятна крови на своей тунике, на сгустки, запекшиеся в щелях деревянной скамьи. Он приложил руку к ребрам и поморщился.
— Немного болят.
— Святые угодники! — выдохнула Элионора и села. — Не может быть. Слава Иисусу, но этого не может быть.
Ансельм встал, покачиваясь на носках, и оперся о скамью, чтобы удержать равновесие.
— Как долго я спал?
— Со вчерашнего утра, как тебя принесли мужчины, — ответила она.
— Смотри, это царапина, не более, — сказал он. — Должно быть, я немного ударился головой, вот и все. Чувствую себя так, будто всю ночь пил. — Элионора заплакала. Он взъерошил ей волосы. — Не принимай так близко к сердцу, mon coeur [8] . Я в порядке.
— Я думала, ты умер!
— Не я, — сказал он, словно был неуязвим.
Фабриция наблюдала с другого конца комнаты. Она подбежала, обняла папу за шею и вдохнула его запах; воняло потом и запекшейся кровью, но для нее это был сладкий запах жизни. Он похлопал ее по плечам, смущенный такой суетой.
8
Мое сердце.
— Я вас двоих здорово напугал, а?
— Ты должен сегодня отдыхать, — сказала Фабриция, и он позволил ей усадить себя обратно на скамью; но позже тем же утром, когда обе женщины, измученные, спали, он собрал хлеб и сыр, взял новую тунику, выскользнул за дверь и спустился с холма к церкви, чтобы убедиться, что те ленивые бездельники, которых он нанял таскать камень, не слоняются без дела.
XX
На следующее утро, когда Фабриция спускалась по переулку к воротам, ей не махали в знак приветствия и не улыбались знакомо — лишь испуганные взгляды да соседи, шмыгавшие в дверные проемы, чтобы пошептаться. «Может, дело в этих перчатках, — подумала она. — Кто-нибудь видел капающую кровь? Нет, я перевязала их как можно лучше, но я не могу скрыть, как я иду, какую боль испытываю. Может, в этом дело».
Тут она увидела отца Марти. Он ухмыльнулся ей. Что ж, бежать было бессмысленно, поэтому она остановилась и позволила ему подойти. «Покончим с этим; он так или иначе отомстит за уязвленную гордость, и снаружи, и внутри».
Он остановился, уперев руки в бока.
— В прошлый раз ты застала меня врасплох, — сказал он. — В следующий раз я не буду таким неосторожным.
Ноги ее горели, и ей нужно было снять с них вес. Она прислонилась к стене дома, стараясь не выдать своего страдания выражением лица.