— У вас печальный вид, — сказала Фабриция.

— Я не печален.

— Вы скучаете по братьям.

Такая горькая правда, и так откровенно сказанная. Он вспомнил свои первые месяцы в послушниках, как он каждую ночь засыпал в слезах на своем жестком деревянном ложе.

— Мой отец дал мне возможность преуспеть. Сначала было трудно, но теперь я благодарен ему за то, что он сделал, ибо это привело меня к Богу и благословенной жизни.

— И все же вы тоскуете по жизни не столь благословенной. Разве не так?

Удар котелком с похлебкой ошеломил бы его меньше. Он вдруг почувствовал себя нагим в ее присутствии. Она обезоружила его полностью.

Она и сама удивилась, что заговорила так. Думала, он отчитает ее за это, но вместо этого его плечи, казалось, поникли под тяжестью какой-то огромной ноши.

Его руки дрожали. Какие красивые руки! Гладкие, мягкие и белые, совсем не похожие на руки ее отца, мозолистые и испещренные десятками мелких порезов, свидетельствовавших о его ежедневных трудах; но эти, эти руки переворачивали страницы книг, изящные руки, что складывались для молитвы.

Когда он наконец заговорил, его голос был таким тихим, что она едва его расслышала.

— Я дал обет верности Богу, но я все еще человек. Это клятва немалой важности, ибо я борюсь с ней каждый день.

Его откровенность обезоружила ее. Теперь ей было жаль, что она была так прямолинейна.

— Этот обет может показаться тебе сейчас пустяком, — продолжал он, — но с каждым годом он все тяжелее ложится на плечи. Тебе следует подумать об этом, прежде чем принять постриг.

— Но вы человек Божий. Вы считаете, что мне грешно посвящать свою жизнь Его служению просто потому, что эта жизнь может показаться мне трудной?

«Он был всего лишь молодым человеком, который хотел быть хорошим, — подумала она, — а если послушать ее мать, таких в Тулузе было немного». Он показался ей одновременно трогательным и печальным, и на мгновение она ощутила неожиданное волнение в сердце.

На площади смеркалось; серый свет, что просачивался сквозь промасленную ткань на окнах, почти угас. Огонь прыгал и плясал в его глазах. Он сказал вдруг, без всякого предисловия:

— Вы так прекрасны, Фабриция.

Возможно, он не собирался произносить эту мысль вслух. Он казался потрясенным не меньше, чем она.

Он поднялся на ноги.

— Мне пора, — сказал он.

После его ухода мать и отец, держа в руке дымящуюся сальную свечу, на цыпочках спустились по лестнице. Они выглядели озадаченными, но ничего не сказали. Мать, казалось, догадалась, что произошло.

Все церковники одинаковы. Она говорила это достаточно часто.

*

Симон спешил по переулку, полному винных лавок, борделей и лотков лудильщиков. Приближался вечер, час Дьявола. Мимо со скрипом проехала воловья повозка, и он вжался в дверной проем. Шлюхи приняли это за приглашение, спутав его с епископом, и одна из них обнажила перед ним грудь и предложила соитие у стены за три денье.

Он оттолкнул ее с гневным криком. У нее было гнилое дыхание и плохие зубы, как у демона. «Я выставил себя на всеобщее посмешище; монах, сраженный женщиной, — лихорадочно думал он. — Я посвятил свою жизнь созерцанию божественного, а вместо этого уставился на лоно, как развратник».

Что там святой Августин говорил о женщине? «Врата, которыми входит Дьявол». Она — искусительница, посланная Люцифером, чтобы совратить мужчину с его совершенного пути. В таком случае Фабриция была совершенным демоном: огненноволосая, стройная и спелая, как подбитый фрукт.

Он прошел мимо человека, лежавшего на улице, ослепленного в наказание за какое-то преступление. Его пустые глазницы были ужасны на вид, и он сидел в грязи сточной канавы, протянув руку и прося милостыню. Маленькие мальчишки мучили его ради забавы; они щипали и били его, пока он ярился на них и тщетно пытался поймать, что, конечно, делало игру еще увлекательнее.

Симон увидел в нем себя: слепого, пресмыкающегося, жалкого, терзаемого Лукавым ради потехи. «Я должен это прекратить».

Он схватил одного из мучителей несчастного за ухо и отчитал мальчишку во имя Церкви. Нашел в кошельке несколько монет и отдал нищему. Тот, без сомнения, был вором — или когда-то им был, — но заплатил свою страшную цену, и у Симона не хватило духу смотреть, как он страдает дальше. Все равно он недолго протянет на улице.

Он вернулся в монастырь поздно, когда колокола звонили к вечерне. Он опоздал и удостоился укоризненных взглядов своих братьев.

Дьявол оставался его спутником всю ночь — и в часовне, и в постели. Он плел влажные сны о Фабриции и раздевал ее во сне. Он чувствовал ее дыхание на своем лице, сладкое, как земляничное вино; ее волосы пахли летом, а его рука обвивала ее талию, мягкую и податливую. Наконец, в каком-то рваном обрывке сна он увидел ее лежащей нагой в васильковом поле и попытался подойти к ней. Но кто-то оттащил его прочь. Мужской голос назвал его имя.