Шрифт:
Мимо проходил неведомый оборванец, заметил интерес часового и сказал:
— Глупости!
— Это почему? — спросил часовой.
— А потому! Фемида — это богиня правосудия, которая сидит с завязанными глазами и с весами. Немезида же — крылатая, и с открытыми глазами, и с мечом в руке, потому что она — богиня возмездия. Это же — непонятная мадам. Весы ей дали сломанные, глаза завязали, меч всучили здоровенный, она и рубит своим мечом, не глядя, кого ни попадя!
— Иди-ка ты остсюдова, пока тебя штыком не пощекотал!
— сказал часовой, — ходишь, врешь чё попало!..
Часовой был не местный и не знал, что в Томске и оборванцы бывают шибко умные.
43. ТРАВЯНОЙ ЧАЙ
В Петрограде, в доме с наружными железными лестницами, на третьем этаже в 1919 году снял комнату гражданин по фамилии Манин. Ходил он скромном сером костюме, и черном пальто, по виду его можно было принять за отставного преподавателя. Ежедневно его навещал глазастый брюнет, одетый в кожаную куртку, и поношенные галифе и сапоги. Так тогда одевались многие люди. И агенты чека, и бандиты, и интеллигенты. Война с Германией, а затем и гражданская война привели к тому, что штатского платья в стране стало мало, а военного — наоборот. Галифе, френчи, гимнастерки, бушлаты — заполонили Невский проспект.
Брюнет, прежде чем пойти к Манину, каждый раз долго стоял напротив его дома, высматривал что-то, что говорится, вынюхивал. Потом с оглядкой поднимался по железной лестнице.
Обстановка в комнате Манина состояла из стола, трёх стульев и старой деревянной кровати. Была еще окрашенная половой краской книжная полка, на которой стояли книге по физике. И каждый, кто входил в комнату мог понять, что Манин имеет к физике какое-то отношение.
Брюнет постучал особенным стуком: три удара — пауза, один удар — пауза и опять — три удара.
Манин произнес за дверью традиционное: «Кто там?»
Пришелец весело ответил:
— Свои, Загоренко!
— А-а! Украинец! Заходите! — Манин отодвинул щеколду и снял цепочку.
— Чаю хотите? — спросил гостя Манин.
— Чай-то у вас наверняка травяной? Ну, ладно, наливайте! — согласился брюнет.
— Нынче и травяной чай можно за благо почесть, — сказал Манин, — разорили Россию дочиста. Верите нет, как вор, ночью отдирал плаху от забора в каком-то переулке, чтобы принести её сюда, расщепить, и варить на печке-буржуйке чай. Ну и названьице печке дали! Буржуи разве такими печами когда пользовались?
— Я не понимаю вас, господин Манин. Чего вы тянете время при таком-то раскладе? Зря вы не хотите открыть мне ваши петербургские тайники. Сегодня я смогу вас спокойно перевести через границу, потому что я — граф Загорский, парапсихолог, знаток черной и белой магии, и могу отводить глаза. Я вас переведу за очень скромную плату. Матильда Ивановна, госпожа Хотимская-Витте, как бывшая начальница всей пограничной охраны России, знакомая пограничникам, давно уже слиняла через контрольную полосу и где-то там лопает шампанское в Стокгольме, в Копенгагене, а может и в Париже.
Объясните, чего вы ждёте? Расстрела? Ведь мышеловка скоро захлопнется! Большевики окрепнут, и первое, что они сделают, закроют границу огромным висячим замком. А ключ при каждом обороте будет петь Интернационал! Опомнитесь, Иван Фёдорович! Нет более царя батюшки, нет вашего друга и заступника Гриши Распутина. Чекисты не сегодня-завтра скажут: «никакой вы не Манин, а самый настоящий Манасевич-Мануйлов!» И ваши заначки в Питере или где-то еще пропадут. Давайте-ка, перейдем границу. На той стороне вы дадите мне адреса ваших заначек, я их заучу, как таблицу умножения, и потом в несколько приёмов перетащу ваши богатства через запретную чёрту. Вам это почти ничего не будет стоить, просто возьмёте мне билет на пароход до Америки. Вот и всё.
— Нет! — проскрипел Иван Фёдорович, — я не могу сейчас уйти. Мне из Сибири должны привезти ценную картину. Я должен отдать её до поры в верные руки…
— Фи, какой несговорчивый! Поверьте, без меня, вы погибнете от пограничной пули. А я вас мигом переведу, сниму вам дачку у знакомого чухонца. И вскоре все ценности будут у вас.
— Картину жду, редкостная очень. — повторил Манасевич.
— Картину? — переспросил Загоренко-Загорский, — а что за картина такая?
Они пили чай, беседовали, как вдруг в дверь постучали.
— Кто там? — тревожно вопросил Манасевич-Манин.
— Из томскова города, «Прощаль» доставил! — сказал голос за дверью.
Манасевич, ощупывая револьвер в заднем кармане, отпер дверь, не снимая цепочки, выглянул в щёлку.
Перед дверью стояли мужик и девушка, держа огромный рулон.
— Союз русского народа! — вполголоса сообщил старик, Россия для россиян, и Бог с нами!
— Проходите.
Старик был одет в сермягу и лапти, девушка была в драной душегрее, в платьице, из грубой серой материи, в стоптанных башмаках. Её хорошенькая головка была повязана красной косынкой, и старой шалью.