Дед Варсанофий пояснил:

— Сначала были одеты прилично. Три раза нас с поезда снимали, как чуждый элемент. «Прощалию» пытались отнять. Потом я сменил одежу. Станут лезть: «куда едешь, что везешь?», отвечаю, мол, бабушке в деревню холсты везем, выменяли на картошку. Смычка города с деревней. Ну, оно и ничего. Доехали.

А тут я ни в какие трамваи, омнибусы садиться не стал. Да в них с «Прощалией» и не влезешь. У вас в вокзале карта Петрограда висит. Ну, я взглядом её на квадраты разбил. Сначала в одном квадрате ищу, где господин Манасевич? Так, в этом квадрате нет, перехожу к следующему. Нашел. Чувствую, тут где-то. И пошли с Алёной, рулон этот тяжеленный тянем. И вот дошли по Невскому до сего дома. С адресом в бумажке сверился — точно! Может, еще кое-что старик Варсанофий! Умеет!

Иван Фёдорович Манасевич приказал развернуть картину. И зрители увидели залитую лунным светом рощу, огромный глаз, висевший на зелёненькой ветке березы, из глаза капали крупные хрустальные слёзы. Внизу картины была птичка, привязанная за ножку к фонарному столбу, она рвалась к глазу, норовя клюнуть его…

— Да, — сказал граф Загорский, — впечатляет! — а сам при этом смотрел не столько на картину, сколько — на Алёну.

— Кучерявый! — вскричал Варсанофий, причем лицо его в момент покрылось красными волдырями. — Ты на Алёну шибко-то не пялься, не то я у тя глаз выну, и на ту же ветку подвешу! — И ты, Алёна, чего на него воззрилась? Ты не знаешь, а я помню в томских газетах его смазливое личико печатали. Он с молодых красивых и глупых, как ты, бабенок всю кровь дотла высасывал, поняла? Потом сбежал. Его полиция искала, а он вон где!

Загорский сделал вид, что не слышит старика и обратился к Манасевичу:

— До свидания, Иван Фёдорович! Как только вы пристроите картину у своих людей, и как только ваши гости отбудут обратно в Сибирь, я снова буду у вас. Тогда мы без проволочек устроим переход. Помните, затягивать с этим делом — опасно…

Загорский ушел, а Варсанофий осенил дверь крестным знамением:

— Чует кошка, чье мясо съела. Небось сразу слинял отсюда. Иудей, его же сразу видно. Ваше превосходительство! Не доверяйте поганцу! Я истинно русский человек, и мне богом тоже особливая сила дана. Но я с девок кровь не сосу, я их по божьему предназначению использую. А вот глаза отвести не хуже этого пархатого умею.

— Он не еврей, он хорват! — заступился за графа Манасевич. А ты даже и не знаешь, где она эта граница находится, и с чем её едят.

— Знаю, ваше превосходительство! Я скрозь стены всё вижу на десять вёрст вперёд, я всех брунетов бляндинами делаю.

— Это в Питере многие парикмахеры могут — волосы перекрашивать.

— Так они — краской, а я взглядом, и с божьей помощью.

— Меня, к примеру, ты перекрасить смог бы? — поинтересовался в шутку Манасевич.:

Дед тотчас стал смотреть ему в переносицу. Смотрел, смотрел, дунул, плюнул, сказал:

— Подите к зеркалу!

Иван Фёдорович глянул в зеркало и отшатнулся:

— Ты что же наделал, чудак! Зачем же ты из меня такого сверх блондина изобразил? Я слежки стараюсь избежать, живу тише мыши, а теперь скажут: перекрасился, значит, скрывается от кого-то! Давай, возвращай меня в прежний вид!

— Извиняйте, но могу только в одну сторону. Да вы не печальтесь, может, оно потом само пройдёт!

— Когда пройдёт?

— Не знаю! Я только недавно перекрашивать людей в бляндинов начал. Далекого результата пока не видел.

— Ну а насчёт перехода через границу — ручаешься?

— Чтоб мне мужской силы лишиться, ежели вру!

— Ну и клятва! Ты ведь пожилой уже.

— Мало ли что, Ну, Богом клянусь, отцом нашим!

— Хорошо, дня два-три поживёте у меня. Я тут побываю в некоторых домах, кое-что лёгкое заберу, так чтоб идти с одним маленьким саквояжиком. Россия не погибнет! Пока за границей будем силы собирать, чтоб спасти её от красной заразы!

— Точно! — подтвердил Варсанофий, — спасти матушку Расею от жидов и масонов, все комиссары — пархатые, чесноком воняют…

Через три дня около финской границы шагали они с мешками на спинах, поверх одежды надеты были на них специально изготовленные колдуном балахоны связанные и хвойных ветвей.

— Помалу, помалу! — повторял Варсанофий, — ступайте, чтоб ни одна ветка не хрустнула.

— Стой! Кто идёт! — внезапно раздался окрик.

— Это они заметили вспугнутых нами птичек. Замрите, как снопы, они сейчас сюды смотрят через бинокуляр.

Вдруг вспыхнувший луч прожектора ударил Манасевичу прямо в очки. Иван Фёдорович света не вытерпел, и заскакал по кочкам как козёл, иногда он поскальзывался, разбивал болотный лёд, с трудом распрямляя вновь длинные ноги.

— Стой, стрелять буду! — прозвучало еще раз.

Грохнул выстрел и Манасевич упал. Прожектор переместился в место его падения.

— Алёна! Пора когти рвать, ползком, ползком! — хрипел в ухо девушке Варсанофий.

На финской стороне они вышли на луг со стожком. Потом увидели крытый черепицей дом и примкнувшие к нему аккуратные сараи. В конюшне лошади мирно хрупали овес.

— Обойдем сторонкой, надо подальше от границы отойти, чтоб никто не сумлевался.

— Чё же теперь делать будем в чужедальней сторонушке? — запричитала Алёна.