Шрифт:
В этот момент к груде вещей, возле которой в кресле сидел взъерошенный Дудинский, подошел крепкий мужик, по виду приказчик, и тихонько сказал:
— Иннокентий Иванович предлагают вам помощь. Вещи ваши мы отвезем сейчас на наш склад, а вы пожалуйте к хозяину, он рад пригласить вас.
— Так вы — от Гадалова?
— Именно! Иннокентий Иванович видел всё это форменное безобразие, и считает за честь помочь вам. Пожалуйте в пролёточку, за вещи не беспокойтесь, я тут — с лошадьми и работниками…
Сердце у Дудинского с бешеных скачков перешло на более умеренный ритм. Он сел в пролётку и прикрыл лицо картузом. Кучер знал дело и свернул ближе к роще, где народу в этот момент было меньше. Ехать было недалеко, сразу за собором открывался вид на дом Гадалова.
Иннокентий Иванович встретил Михаила Николаевича на крыльце.
— Проходите, проходите, Михаил Николаевич! О, времена! О, нравы!
— К чему это всё может привести, как вы думаете? — спросил Дудинский. Ему хотелось узнать, что будет с царскими чиновниками. — Вас-то, деловых людей, кажется не трогают?
— Из домов пока не гонят, — улыбнулся Иннокентий Иванович. — Дома-то у нас, слава богу, не казённые, как у чиновников, а свои собственные. Об остальном — думаем. Как раз ко мне коллеги пришли посоветоваться, как быть. Чай пьем, да кумекаем. Почаёвничайте с нами, у нас от вас секретов нет.
— С удовольствием попью чайку! — согласился Дудинский. — А как вы думаете, что мне следует теперь предпринять?
— Прямо, скажу, Михаил Николаевич, вам следует немедленно теперь же уехать вместе с близкими с вечерним поездом. Я слыхал, что могут вас арестовать. Возьмите в багаж самое необходимое и отправляйтесь. Мебель я вам потом постараюсь переслать.
Дудинский прибодрился и пожал Гадалову руку.
В обширной комнате под картиной Васнецова «Три Богатыря» за столом сидели давно знакомые Дудинскому томские торговые люди. При виде бывшего губернатора некоторые привстали и поклонились, а некоторые сделали вид, что они с Дудинским никогда не были знакомы. Это его поразило: «Вот сволочи! Прежде дрожали, входя ко мне в кабинет!»
Гадалов занял место в центре стола. Если раньше на картине «Три Богатыря» для него Добрыней Никитичем был дядя царя Николай Николаевич, Алёшей Поповичем — сам царь, а Ильей Муромцем — Распутин, то теперь — временное правительство было ни на что не похоже. Видел он уже портрет Керенского. Ну какой же из него богатырь? Глиста — в суконном френче! И глаза — сумасшедшие.
Впрочем, посмотрим, посмотрим, лишь бы нас не трогали…
Разговор за чаем шел о городских делах. Конечно, всякие перемены власти для торговых людей — риск, а может и разорение.
Сопливый комитет общественного порядка вдруг отменил карточки на хлеб и разрешил его свободную продажу. И что? И цены подскочили, и хлеба не стало. Тогда ихняя молодая милиция стала лазить по купеческим подвалам: где тут у вас зерно спрятано? Нашли шиш да маленько.
Кинулись искать и ломать самогонные аппараты. В городе почти ничего не нашли. Горожане просто не отпирали двери, и грозили, что будут отстреливаться. И называли представителей новой власти бандитами. В окрестных лесах милиционеры нашли избушки с перегонными аппаратами и самогоном, сожгли их. Да что за беда? Кому надо — гонят самогон из свеклы и картошки.
В феврале у Дома Свободы стали собираться митинги в поддержку учредительного собрания. Никто толком ничего не знал, но в народную милицию записывались толпами, в неё записывались и эсеры, и большевики, и уголовники, и представители союза русского народа, и союза сионистов. А вот жандармов, полицейских стали всех поголовно отправлять на фронт: хватит, попили нашей крови, сатрапы!
И вот — опытные полицейские на фронте, а милицейская шантрапа ничего с уголовниками не может поделать. Милиционеры одеты, как простые солдаты, в самое дешевое хэбэ [8] , и на рукавах носят белые повязки с личным номером. А раньше личные номера имели только извозчики. И ведь как с пьянством борются?
8
Хэбэ — хлопчато-бумажная материя зашитного цвета, из которой шили форму для солдат.
Всегда много было народа в ресторане «Славянский базар» на берегу реки Томи, где когда-то обедал сам Антон Павлович Чехов. Хозяин заказал восковую фигуру. Изваяние писателя посадили за специальный столик, перед «Чеховым» всегда стоял стакан с вином, чтобы можно с ним чокнуться любому посетителю. Некоторые заказывали, этот столик, и весь вечер пили с Чеховым, беседовали с ним, фотографировались на память.
В один из вечеров Кляевские анархисты явились в ресторан «Славянский базар», с милиционерскими повязками на рукавах и реквизировали всю дневную выручку, как они заявили, — в пользу народа. Кроме того, взяли на кухне двух огромных копчёных осетров, корзину лицензионного вина, а из зала прихватили с собой статую Чехова. Ресторан закрылся, хозяин был разорён.
И до чего дошло? Каждый себе армию создает. В еврейской слободке по ночам в черных твердых шляпах, в черных пальто, с красными повязками на рукавах, вышагивают молодые евреи с подбритыми тонкими усиками. У каждого в кармане — наган, у кого нет нагана, у того — пест или гирька на цепочке. Патруль. Самооборона. Евреи в карауле! Кошмар! Армянская сотня. А есть еще тюркско-татарский отряд, идут в чалмах, с кинжалами, палками. Ни хрена себе — полиция!..
Гадалов призвал всех богачей брать пример со Второва. Он прислал из Москвы своим подчиненным тайную инструкцию, как действовать. В его пассаже была объявлена распродажа всех товаров по самой дешевой цене, но не за деньги, а за золото. Приказчики проверяли его кислотой и взвешивали на малюсеньких весах. В течении недели были распроданы почти все товары громадного магазина. И главный приказчик с набитым золотом тугим кожаным мешком спустился в подвал, отпер там дверь в подземный ход, и ушел в неизвестном направлении. Больше этого приказчика никто никогда в Томске не видел. А поземный ход был сразу же завален камнями и глиной работниками Пассажа. Теперь это — почти пустое здание и там уж невозможно что-либо реквизировать в пользу народа.