– У вас правда был пластырь? А я и не подумала, вы так держались…

– И вы из-за него хранили сей кусочек пластыря! – воскликнула Эмма, в которой стыд начал сменяться на изумление и веселье. А про себя она добавила: «Господи помилуй! Да чтобы мне пришло в голову хранить в шкатулке кусочек пластыря, который вертел в руках Фрэнк Черчилль! Да уж, такого мне не понять».

– А вот это, – продолжала Харриет, возвращаясь к своей шкатулочке, – это настоящее сокровище – точнее, было настоящим сокровищем, – потому что, в отличие от пластыря, эта вещь когда-то принадлежала ему.

Эмме не терпелось увидеть это настоящее сокровище. Им оказался огрызок старого карандаша – хвостик без грифеля.

– Это его карандаш, – сказала Харриет. – Помните, однажды?.. Нет, наверное, не помните. Но однажды – не помню уже точно день, кажется, это был вторник или среда перед тем самым вечером – он хотел сделать пометку у себя в записной книжке, что-то про хвойное пиво. Мистер Найтли рассказывал, как его варить, и мистер Элтон захотел все подробно записать, но в его карандаше осталось так мало грифеля, что он очень быстро и вовсе закончился. Вы ему дали другой карандаш, а этот ненужный он оставил на столе. Но я не спускала с него глаз, а когда наконец осмелилась схватить, то навсегда сохранила при себе.

– Нет, я помню, я отлично это помню! – воскликнула Эмма. – Мы говорили о хвойном пиве… Ах да! Мы с мистером Найтли сказали, что любим его, и мистер Элтон захотел тоже во что бы то ни стало его полюбить. Прекрасно помню… Погодите, мистер Найтли вот здесь ведь стоял? Мне кажется, он точно тут и стоял.

– Ах, не знаю. Не припомню… Очень странно, но не припомню… Мистер Элтон вот здесь сидел, это я помню, почти на моем месте.

– Ну, продолжайте.

– Нет, это все. Мне больше нечего вам ни показать, ни сказать… кроме того, что теперь я все это брошу в огонь, и хочу, чтобы вы это видели.

– Бедная моя, милая моя Харриет! Неужели вы и правда так радовались сим вещицам?

– Да, дурочка я такая!.. Но теперь мне очень стыдно. Ах, как бы я хотела все сжечь и тут же позабыть! Неправильно было хранить эти воспоминания уже после его свадьбы. Я знала, что неправильно… но мне не хватало духу с ними расстаться.

– Харриет, необходимо ли сжигать пластырь?.. Про старый карандашный огрызок я ничего не говорю, но ведь пластырь-то еще может пригодиться.

– Лучше я его сожгу, – отозвалась Харриет. – Не могу даже смотреть на него. Я обязана избавиться от всего… Вот так! Все! С мистером Элтоном – слава богу! – покончено.

«А когда же, – подумала Эмма, – дойдет дело до мистера Черчилля?»

Вскоре у нее появились основания полагать, что начало уже положено. Эмма надеялась, что, хоть цыганка и не нагадала Харриет счастливой судьбы, она, вполне возможно, ее устроила. Недели через две после того происшествия у них совершенно случайно состоялся знаменательный разговор. Эмма в тот момент думала совершенно о другом, и тем ценнее оказались слова Харриет. Они болтали обо всяких пустяках, когда Эмма вскользь заметила: «А когда вы выйдете замуж, Харриет, я бы вам посоветовала делать так-то и так-то», – и тут же об этом забыла. И вдруг после минутного молчания Харриет с очень серьезным видом произнесла:

– Я никогда не выйду замуж.

Эмма подняла взгляд и тут же все поняла. На мгновение она задумалась, стоит ли ей что-то отвечать на эти слова, но все же сказала:

– Никогда не выйдете замуж?.. Вот это новость.

– Да, я так решила и своего мнения не изменю.

Поколебавшись еще немного, Эмма спросила:

– Надеюсь, это не из-за… Надеюсь, это не связано с мистером Элтоном?

– С мистером Элтоном! – возмущенно воскликнула Харриет. – О нет! – а затем Эмма уловила едва слышное: – Куда мистеру Элтону до него!

Эмма задумалась пуще прежнего. Может, на этом остановиться? Пропустить последнюю фразу мимо ушей и сделать вид, что она ничего не подозревает?.. Но тогда Харриет еще решит, что Эмме ее судьба безразлична или что подруга на нее сердится. А может, промолчи она, Харриет сама решит продолжить откровения. Эмма теперь не желала вести прежних несдержанных, открытых и частых разговоров о надеждах и счастливых случаях… Она рассудила, что мудрее всего будет сразу сказать и узнать все то, что она и так собиралась сказать и узнать. Нет ничего лучше искренней прямоты. Она уже давно про себя решила, как далеко может зайти в своих стараниях. Для них обеих будет безопаснее, если Эмма сразу все выяснит, не успев дать волю своему воображению. Рассудив таким образом, она заговорила:

– Харриет, не стану делать вид, будто я вас не понимаю. Ваше решение, а вернее, предположение, что вы никогда не выйдете замуж, происходит из мысли, что человек, которому вы бы, вероятно, отдали предпочтение, гораздо выше вас по положению и потому никогда на вас не посмотрит. Верно?

– Ах, мисс Вудхаус, поверьте, я и не смею предполагать… Я не настолько безумна. Нет, для меня удовольствие просто восхищаться им издалека… и думать о его бесконечном превосходстве над всеми остальными – с признательностью, изумлением и благоговением, которых он так заслуживает, в особенности от меня.