В общем, уходила от них Эмма в таких нежных и добрых чувствах, что по пути домой стала мысленно перебирать всех местных кавалеров и вздыхать, что в Хайбери достойного кандидата, способного обеспечить Джейн независимое будущее, она не найдет.

То были порывы похвальные, однако недолговечные. Эмма успела заявить мистеру Найтли:

– Она и правда хорошенькая, даже больше чем просто хорошенькая!

Однако вскоре Джейн с бабушкой и теткой посетили Хартфилд, и все вернулось на круги своя. Эмма, уже было готовая отречься от былых предубеждений и ошибок и заявить во всеуслышанье об их вечной с Джейн Фэрфакс дружбе, вновь почувствовала раздражение. Тетушка, как всегда, болтала без умолку и утомляла даже больше обыкновенного, ведь теперь к дифирамбам, посвященным племяннице, добавилось беспокойство за ее здоровье. Так что им пришлось выслушивать, что за завтраком Джейн съела совсем маленький кусочек хлебушка с маслом, а за обедом вот такой крошечный кусочек баранины, а потом еще и с восторгами разглядывать новые чепчики и мешочки для рукоделия, которые она привезла бабушке и тетушке. Благосклонности Эммы пришел конец. Они принесли ноты, Эмму попросили сыграть, но благодарили и хвалили ужасно неискренне, словно все это задумывалось лишь для того, чтобы вслед показать превосходство Джейн. И что хуже всего, она была так холодна и сдержанна! Совершенно не делилась своим мнением. Надев маску вежливости, она, казалось, была решительно настроена молчать. Отталкивающая и подозрительная осторожность.

Но сдержаннее всего – хотя еще сдержаннее быть, казалось, невозможно – она говорила об Уэймуте и Диксонах. Похоже, Джейн твердо решила не раскрывать никому, каков мистер Диксон, как она оценивает его общество и хорошая ли вышла партия. Она отзывалась обо всем спокойно и доброжелательно, ничего не подчеркивая и не выделяя. И напрасно. Эмма заметила неискренность и вернулась к своим первоначальным подозрениям. Видимо, Джейн все-таки было что скрывать, помимо собственных чувств: вероятно, мистер Диксон почти отдал предпочтение не мисс Кэмпбелл и остался с ней только ради приданого в двенадцать тысяч фунтов.

Подобная сдержанность проявлялась в разговоре на любые темы. Джейн Фэрфакс и мистер Фрэнк Черчилль были в Уэймуте в одно время. Эмма знала, что они были друг другу представлены, но не добилась от нее ни слова о том, что же он представляет собой в действительности.

– Хорош ли он собою?

– Полагаю, его считают видным молодым человеком.

– Любезен ли он?

– Все его таковым находят.

– Производит ли он впечатление человека разумного и просвещенного?

– На водах или при коротких встречах в Лондоне такое о человеке понять трудно. Мы так недолго знакомы с мистером Черчиллем, что я вряд ли могу судить даже о его манерах. Однако все их находят прекрасными.

Уж такого Эмма простить никак не могла.

Эмма ее простить не могла, однако мистер Найтли, который также почтил их своим присутствием в тот вечер, не заметил ни раздражения Эммы, ни поводов к нему. Он со стороны обеих дам отметил лишь должное внимание и учтивость, а потому, придя на следующее утро в Хартфилд по делам к мистеру Вудхаусу, с одобрением отозвался о поведении Эммы – не так открыто, как если бы в комнате не было ее отца, однако достаточно недвусмысленно, чтобы та его поняла. Он привык считать, что Эмма относится к Джейн несправедливо, а потому с большим удовольствием отметил перемену к лучшему.

– Очень приятный вечер, – начал он, объяснив мистеру Вудхаусу все необходимое и убрав свои бумаги, – невероятно приятный. Вы и мисс Фэрфакс очень порадовали нас своей игрой. Сэр, я даже не могу назвать большей роскоши, чем целый вечер наслаждаться обществом столь прекрасных дам, готовых порадовать нас то разговором, то музыкой. Эмма, уверен, что мисс Фэрфакс хорошо провела вечер. Вы постарались на славу. Я рад, что вы просили ее играть так много: у миссис Бейтс нет инструмента, и она наверняка по этому скучала.

– Рада, что вам понравилось, – с улыбкой отозвалась Эмма, – но все же надеюсь, наши гости нечасто бывают обделены моим вниманием.

– Что ты, голубушка, – поспешил заверить ее отец, – конечно, нет. Никто не сравнится с тобой во внимательности и гостеприимстве. Я бы даже сказал, что ты чересчур внимательна. Вот вчера, например, гостям предлагали булочки несколько раз – по-моему, хватило бы и одного.

– Да, не смею обвинять вас в невнимательности – почти одновременно с ним заметил мистер Найтли, – как и в отсутствии хороших манер или проницательности. Так что, полагаю, вы меня поняли.

Лукавый взгляд Эммы, казалось, говорил: «Прекрасно поняла», – однако вслух она произнесла лишь:

– Мисс Фэрфакс очень сдержанна.

– Да, немного, о чем я вам всегда и говорю. Но это все от застенчивости, и вскоре вы эту стену преодолеете. Ту же сдержанность, в основе которой лежит благоразумие, следует уважать.

– Вы находите ее застенчивой. Я – нет.

– Милая моя Эмма, – сказал он, пересаживаясь к ней поближе, – надеюсь, вы не хотите мне сказать, что вчерашний вечер вам не понравился?

– Ну что вы! Я ведь так упорно задавала вопросы, а получила удивительно мало ответов. Как такое может не понравиться?

– Жаль, – только и ответил он.

– Надеюсь, вечер всем понравился, – в свойственной ему мягкой манере сказал мистер Вудхаус. – Мне – очень. В один момент мне показалось, что камин слишком жарко растоплен, но потом я немножко, совсем чуть-чуть, отодвинул стул, и жар мне уже не мешал. Мисс Бейтс была очень разговорчива и весела, впрочем, как и всегда, правда, иногда она говорит чересчур уж быстро. Но даже при этом она весьма мила, и миссис Бейтс тоже – на свой лад. Люблю старых друзей. И мисс Джейн Фэрфакс – прелестнейшая особа, хорошенькая и прекрасно воспитана. Уверен, мистер Найтли, ей вечер понравился, потому что с ней была Эмма.