Мисс Бейтс так разволновалась за Джейн, что едва успела пролепетать слова благодарности, тут же поспешив к остальному обществу, чтобы положить пению конец. На этом концерт закончился, поскольку из юных дам больше никто не играл, однако не прошло и пяти минут, как откуда-то возникла мысль устроить танцы. Мистер и миссис Коул ее тут же поддержали и распорядились вынести лишнюю мебель и освободить в комнате необходимое место. Через мгновение за роялем сидела миссис Уэстон, превосходная исполнительница контрдансов, и играла какой-то веселый вальс. Фрэнк Черчилль с примернейшей учтивостью подошел к Эмме, подал ей руку и повел в центр залы.

Пока остальные молодые гости собирались в пары, Эмма, рассеянно слушая комплименты своему голосу и своей игре, искала взглядом мистера Найтли. Сейчас все станет ясно. Обычно он не танцевал. Ежели он сейчас поспешит пригласить Джейн Фэрфакс, то это будет значить только одно. Однако мистер Найтли и не думал никого приглашать. Нет, он разговаривал с миссис Коул, совершенно безучастно наблюдая за происходящим. Джейн пригласил кто-то другой, а он все так же беседовал с миссис Коул.

Больше Эмма за маленького Генри не беспокоилась, ничто не угрожало его интересам. Она с подлинным воодушевлением и радостью открыла бал. Собралось всего лишь пар пять, однако Эмма получала истинное удовольствие от столь редкого и к тому же неожиданного события, а уж какой ей достался кавалер! Их парой невозможно было не залюбоваться.

К несчастью, получилось провести всего лишь два танца. Становилось поздно, и мисс Бейтс, беспокоясь о матушке, засобиралась домой. После нескольких неудачных попыток продолжить танцы им оставалось лишь поблагодарить миссис Уэстон и с печальным видом разойтись.

– Возможно, это и к лучшему, – заметил Фрэнк Черчилль, провожая Эмму к ее экипажу. – Иначе мне пришлось бы приглашать мисс Фэрфакс, а после танцев с вами ее безжизненная манера не принесла бы мне никакого удовольствия.

Эмма нисколько не жалела, что снизошла до визита к Коулам. На следующий день она счастливо предавалась воспоминаниям о проведенном у них вечере, и все преимущества, которых она, возможно, лишилась, отказавшись от гордого одиночества, с лихвою возмещались радостным осознанием всеобщего признания. Она, верно, доставила великое удовольствие Коулам – и вполне заслуженно, они достойнейшие люди! – и на всех остальных произвела неизгладимое впечатление.

Но все же полное счастье, пускай даже в воспоминаниях, встречается редко, и по двум поводам Эмма ощущала некоторое беспокойство. Во-первых, она сомневалась, стоило ли ей делиться с Фрэнком Черчиллем своими подозрениями об истинных чувствах Джейн Фэрфакс, не нарушила ли она негласный долг женщины перед другой женщиной. Едва ли она поступила правильно, но в тот момент мысли о чужой тайне так сильно овладели ее разумом, что слова невольно слетели с губ, а его готовность во всем с ней согласиться была столь лестной, что Эмма даже не могла сказать с точностью, следовало ли ей промолчать.

Второй повод также был связан с Джейн Фэрфакс, однако здесь сомнениям места не было. Эмма решительно и искренне сожалела, что играет и поет гораздо хуже Джейн. Она всем сердцем сокрушалась, что в детские годы чересчур ленилась, и теперь, сев за инструмент, усердно прозанималась полтора часа.

Прервал ее приход Харриет. Если бы похвалы подруги Эмма ценила больше, то вскоре бы успокоилась.

– Ах! Вот бы и мне играть так хорошо, как вы и мисс Фэрфакс!

– Харриет, не ставьте нас рядом. Моя игра по сравнению с Джейн все равно что светильник по сравнению с солнцем.

– Ах, что вы! По-моему, вы играете лучше. Я уверена, что точно не хуже. Мне больше нравится слушать вас. Все вчера говорили, что вы прекрасно играете.

– Те, кто хоть немного разбирается в музыке, наверняка почувствовали разницу. Понимаете, Харриет, я играю неплохо и заслуживаю похвалы, но игра Джейн Фэрфакс просто-напросто выше всяческих похвал.

– И все равно я думаю и всегда буду думать, что вы играете ничуть не хуже, а если и есть какая-то разница, то никто никогда ее не заметит. Мистер Коул сказал, что вы играете с большим чувством, и мистер Фрэнк Черчилль много говорил о вашей выразительности и добавил, что для него чувство гораздо важнее техники.

– Да, но, Харриет! В игре Джейн Фэрфакс есть и то, и другое.

– Разве? Технику я заметила, но про чувство не поняла. О нем никто не говорил. И я терпеть не могу эти итальянские песни, ни словечка не поймешь. И потом, если она и впрямь так уж хорошо играет, то ведь это, знаете ли, так и полагается – вскоре ей придется самой давать уроки. Сестры Кокс вчера гадали, в хорошее ли семейство она попадет. Кстати, как, по-вашему, они вчера выглядели?

– Как всегда – неотесанно.

– Они мне кое-что рассказали, – нерешительно проговорила Харриет, – хотя это не так уж важно.

Эмме ничего не оставалось, как спросить, что же они рассказали, всем сердцем понадеявшись, что речь пойдет не о мистере Элтоне.

– Они рассказали… что в прошлую субботу с ними обедал мистер Мартин.

– О!

– Он пришел по делу к их отцу, и тот пригласил его остаться на обед.

– О!

– Они очень много о нем говорили, особенно Энн Кокс. Зачем-то она меня спрашивала, собираюсь ли я гостить у Мартинов следующим летом.

– Затем, что она до неприличия любопытна, а чего еще можно было ожидать от такой особы, как Энн Кокс.