Слезы лились ручьем, и это искреннее горе вызвало у Эммы куда больше уважения, чем могли бы любые притворные попытки сохранить достоинство. Она слушала ее и изо всех старалась утешить, пребывая к тому моменту в полном убеждении, что из них двоих именно Харриет является созданием более возвышенным и что ей самой было бы куда полезнее и лучше походить на подругу, а не полагаться на свой ум и таланты.

Конечно, становиться простодушной и недалекой было уже поздно, но Харриет она покинула, утвердившись в решимости всю оставшуюся жизнь быть смиреннее, скромнее и не давать чрезмерной воли воображению. Теперь ее главным долгом, не считая забот об отце, стало стремление утешить Харриет и проявить свою любовь способом лучшим, нежели сватовство. Она пригласила ее в Хартфилд и проявила безграничную заботу, стараясь отвлечь и развлечь ее чтением и беседами и таким способом вытеснить из ее головы мысли о мистере Элтоне.

Эмма понимала, что полностью исцелить сердечные раны Харриет сможет лишь время. Она не считала себя беспристрастным судьей в таких вопросах, а тем более не могла в полной мере посочувствовать ее привязанности к такому человеку, как мистер Элтон. Тем не менее Эмма надеялась, что в своем возрасте Харриет успеет оправиться от полного крушения надежд до возвращения предмета воздыханий и что они трое даже, возможно, смогут и дальше видеться как простые знакомые, не рискуя выдать или усугубить те или иные чувства.

Правда, оказалось, что Харриет считает мистера Элтона самим совершенством, какому нет равных ни по красоте, ни по добродетелям, и что она влюблена в него куда больше, чем предполагала ее подруга. И все же Эмма была уверена, что долго эти чувства не продлятся, ведь невозможно хранить в себе подобную привязанность, встретив невзаимность.

Мистер Элтон, вернувшись, всеми силами постарается показать свое равнодушие – в этом она не сомневалась. Стало быть, Харриет осознает, что не ему суждено составить ее счастье.

Каждый из них троих был тесно привязан к Хайбери, что было весьма неудачно. Ни один не мог уехать или избрать иное общество. Им предстояло встречаться и стойко переносить компанию друг друга.

Харриет не повезло с тем, что все учительницы и старшие воспитанницы пансиона говорили о мистере Элтоне с неизменным благоговением, так что лишь в Хартфилде она могла услышать, как о нем отзываются с прохладной сдержанностью и раскрывают его истинную личину. Где нанесли рану – там ее и следует лечить, и Эмма понимала, что до тех пор, пока ее подруга не встанет на путь исцеления, душе ее покоя не будет.

Мистер Фрэнк Черчилль не приехал. Когда настала назначенная им дата, опасения миссис Уэстон подтвердились: от него пришло письмо с извинениями. В настоящее время он, к его величайшему сожалению и не меньшему разочарованию, не может отлучиться в гости, но все же не теряет надежды в скором времени посетить Рэндаллс.

Миссис Уэстон ужасно огорчилась, даже, пожалуй, больше, чем ее муж, хотя куда меньше него действительно рассчитывала на этот визит. Мистер Уэстон был оптимистом и потому обычно надеялся на лучшее, хоть это лучшее и не всегда сбывалось. Однако эта же черта помогала ему быстро оправиться от разочарования и вновь обрести надежду. Около получаса он поражался и грустил, а затем задумался о том, что будет даже лучше, если Фрэнк приедет не сейчас, а через месяца два-три: и время года будет приятнее, и погода, и остаться он сможет, несомненно, подольше.

Эти мысли его быстро успокоили, между тем как миссис Уэстон, будучи более чувствительной к такого рода неудачам, предвидела в будущем лишь новые отговорки, отсрочки и огорчения и, предполагая будущие страдания мужа, страдала вдвойне.

После всего случившегося Эмму не слишком заботил приезд мистера Фрэнка Черчилля, она лишь сочувствовала друзьям в Рэндаллсе, которых постигло разочарование. Знакомство с ним ничуть ее сейчас не привлекало. Напротив, Эмме хотелось тишины, покоя и поменьше соблазнов. Однако она понимала, что ей следует держаться как обычно, а потому изо всех сил старалась проявить участие и разделить печаль мистера и миссис Уэстон, как и подобает столь близкому другу.

Она первой сообщила эту новость мистеру Найтли и, негодуя, пожалуй, даже больше положенного – ведь она все же играла роль, – высказала ему все, что думает о Черчиллях, которые не подпускают сына к родному отцу. Затем Эмма принялась горячо рассуждать о вещах, которые ее, по правде сказать, не так уж волновали: о том, как приятно дополнил бы мистер Фрэнк Черчилль их небольшое общество, как замечательно было бы увидеть новое лицо и каким праздником стал бы его приезд для всего Хайбери, а напоследок еще раз упрекнула Черчиллей. Она тут же оказалась вовлечена в спор с мистером Найтли и внезапно с весельем осознала, что пытается отстаивать мнение, противоположное ее собственному, прибегая к доводам, высказанным миссис Уэстон в их недавнем споре.

– Вполне вероятно, что Черчилли виноваты, – холодно заметил мистер Найтли, – однако посмею предположить, что если бы он действительно хотел приехать, то приехал бы.

– Не понимаю, почему вы так говорите. Он всем сердцем желает приехать, но тетя с дядей его не пускают.

– Не верится, что при желании он ничего не может сделать. Без доказательств я в это поверить не смогу.

– Какой вы странный! Что же такого сделал мистер Фрэнк Черчилль, чтобы заслужить от вас такое недоверие?