Из машины появляются четверо: видавший виды шофер с усами и поношенным, словно старая кожанка, лицом; два телохранителя — высокие молодые парни, почти мальчики (или это мне так кажется с моего отдаленного поста?); и полный мужчина в кремовом летнем костюме. По тому, как он вылезает — медленно и тяжело, — как стоит, наслаждаясь воздухом, как, подняв голову, отдыхает, всматриваясь в звезды, и как все вокруг почтительно ждут, я понимаю: приехал Барин.

И еще я почувствовал, лежа на сырой земле и зарабатывая радикулит, — Барина мне никак не обойти. Его фигура сразу наполнила двор ароматом хозяина. А создавшаяся ситуация начала приобретать привкус законченности.

Барин оторвал взгляд от звезд. С большим сожалением перевел его на стоящего перед ним Кебана и что-то сказал.

Я ничего не услышал. Голос у Барина приятно рокотал, но был тих и необычайно приглушен. А в этом кинозале мне, увы, досталось место в заднем ряду, куда звук доходит только по воскресеньям.

Но я хотел слышать. Я должен был слышать. Я осознавал: в этом мое спасение. И я пополз, вспоминая все навыки, полученные на военной кафедре и на месячных сборах у кромки туманных болот.

Я двигался по всем правилам жестокой пластунской войны. Утром здесь найдут длинный извилистый след в застывшей грязи и сочинят новую красивую легенду о Принце-змее, приползавшем по ночам к своей белокурой невесте.

Сколько мне удалось преодолеть по мокрой скользкой поверхности, я не знаю. Не мерил. Но мышцы, отвыкшие от такой окопной жизни, стали ныть и уже не слушали моих приказов.

И потому, когда до моего жаждущего слуха донеслись слова «…клянутся, что не брали», брошенные уставшим голосом Барина, я тут же с благодарностью замер.

— А Плотник? — допытывался Кебан.

— Я же сказал: все!

— И дернуло тебя связаться с этим французским барахлом. А я тебя, Барин, предупреждал…

— А я твоим предупреждением еще тогда подтерся. — В голосе Барина появилась власть. — Ты не уберег, с тебя и спрос. Иди и молись до утра, чтоб Господь тебе помог. А я прилягу, устал. — Барин мягким движением пухлой ручки отстранил Кебана и направился к крыльцу. — У Ля-ля вычистили?

— До клаптика. Он потом звонил, предупредил, что объявился какой-то тип, нюхает вокруг нашего дела.

— И кто? — Барин не выразил ни удивления, ни заинтересованности. Я даже обиделся.

— Я сунул его в погреб. Показать?

— Утром разберусь. — Барин стал подниматься по деревянным ступенькам. За ним потянулась вся свита.

Двор обезлюдел, затих. Только «Мерседес», еще не остывший от мотаний по городу, покуда бодрствовал и оглядывал все вокруг из-под полуприкрытых век.

Поднимаюсь на ноги. Заправляю в брюки вылезшую из-за пояса рубаху. Впереди она мокрая и неприятно липнет к телу. Я отряхиваюсь, как курица после дождя, и прикидываю возможные варианты.

Лучшим мне представляется следующий: минут за пять, не более, пока вся компания находится в доме, открыть погреб, вытащить из каземата Гришаню, доказать, что я ему не враг, и уйти через калиточку в воротах. Особенно счастливым будет конец, если мы по дороге не вляпаемся в драку.

Я полез в карман за ключами, чтобы запустить военную машину в действие. Но на одном из углов дома вспыхнули две красные полусферы плафонов. Ключи по-прежнему тянулись из кармана, а до меня вдруг начало доходить, что это за плафоны.

Я внезапно понял, для какой цели они там присобачены и почему от них тянутся проводочки — по дому, по забору и по воротам с калиточкой. Сунься мы теперь к выходу, завоет сирена, выскочат добры молодцы и нафаршируют нас дерьмом.

Я стоял, ошарашенно глядя на сигнализацию. Западня захлопнулась. Хочешь — спускайся к Гришане, хочешь — отдыхай на травке до утра.

С сожалением вынимаю пустую руку из кармана. Ключи остаются там до лучших времен.

Глубоко вздыхаю и начинаю все сначала — иду к дому. Размеренным уверенным шагом. Так, чтоб без суеты и без дерганий. Но и так, чтобы не очень медленно, дабы иметь в запасе определенную ударную скорость.

Возле «Мерседеса» задерживаюсь. Не могу не задержаться. Сильный послушный зверь. Провожу по нему рукой. Ладонь чувствует гладкую прохладную его кожу. И я радуюсь вместе с ладонью.

На середине крыльца оглядываюсь и еще раз с удовольствием осматриваю машину. Такой выезд не для меня. Вспоминаю свой кабриолет, брошенный в одиночестве на ночной площади, и мне становится грустно.

В состоянии минора разворачиваюсь, чтобы наконец вступить в дом, и в сантиметре от моего носа в мякоть деревянного столба впивается маленький железный топорик. Его рукоять обмотана синей изолентой. Пальцы на ногах холодеют. Слышу чей-то смех, переходящий в ржание. И лишь теперь замечаю перед собой Кебана.