— Готово? — безразлично поинтересовался шофер, который так и не поднялся с места.

— Угу.

— Ну гляди, тебе отвечать.

Мужчина с фонарем повернулся и еще раз осветил всю дорогу. Посомневавшись, луч дрогнул и двинулся по обочине, деревьям, домам, заборам, приближаясь к моим измученным «Жигулям».

Я завалился правым боком на сиденье — и салон осветился. Луч держался на машине секунд десять. Осветитель, видимо, сомневался: остался ли кто-нибудь из актеров в этих опустевших декорациях или спектакль уже закончился и пора отправляться на ужин?

Я слышал, как заработал мотор мотоцикла, видел, что луч фонаря погас, но все еще лежал, не торопясь предъявлять себя потемневшему миру.

Когда я принял вертикальное положение, часы на приборной доске показали двадцать два сорок. По самым осторожным подсчетам, мотоцикл выедет на центральную трассу минут через пятнадцать. Значит, если я не хочу с ним встречаться, я должен был бы въехать в поселок в двадцать три часа. Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы добраться по кривым улочкам к дому Ля-ля. В итоге имеем двадцать три пятнадцать — время занятия окопов противника.

Я остался доволен собой. Математика была моим самым любимым делом после поиска пропавших мужей, поэтому всякая ошибка в вычислениях исключалась. Окно величиною в полчаса безраздельно находилось в моем распоряжении. Я намеревался поискать что-нибудь из содержимого мешка. Слишком уж вольным был его полет, чтобы оставить после себя так мало воспоминаний.

На самой дороге рыскать не имело смысла. Тот, с фонарем, прошелся фронтально. Спускаюсь на обочину. Зажигаю спичку. Наклоняюсь. Осматриваюсь, щуря глаза. Ничего. Свет в аудитории гаснет. Конец первой лекции.

С тем же результатом, что и первая, гаснет вторая спичка. Зажигаю третью. Лабораторные работы продолжаются. В полусогнутом состоянии исследую то, что никакой дурак до меня и никакой дурак после исследовать не будет: комья грязи, травинки, мокрые листья, смятая сигаретная пачка, обрывок газеты. Всё! Третья спичка жжет пальцы.

Зажигаю четвертую и пятую вместе. Освещения больше, эффекта никакого.

На шестой спичке меня посещает печальная, как мироздание, мысль о том, что вот так, чиркая спичками и сгибаясь, я могу пройти города, проселки и степи и выйти, наверное, к Черному морю. Но на это уйдет вся жизнь.

И только седьмая спичка приносит удачу: треугольный лоскут материи. Совсем сухой, нежный, теплый. Зажигаю восьмую спичку и внимательно осматриваю находку. Царственно-черный цвет. Шелковистый ворс. Бархат — знакомая вещь.

Возвращаюсь в машину. До высчитанного мною срока пока есть время, и я палочкой аккуратно счищаю с туфель грязь. Начисто вытираю их мягким бархатом. Образовавшийся грязно-мокрый комочек забрасываю в кусты.

Улица не имела левой стороны. Конец поселка, юго-восточная окраина города. Под четными номерами — богатые двухэтажные дома, под нечетными — темная степь и темное небо с более темными пятнами облаков.

Обогнув угловой двор Ля-ля и миновав ворота, я подкатил к маленькой железной калитке. Она выходит в квадратный безымянный тупичок. Именно отсюда Ля-ля обожает принимать своих друзей, врагов, клиентов и любовниц. Кроме того, мне уж никак не хотелось, чтобы мой приезд хоть как-то ассоциировался с приездом мотоцикла. Мы с ним из разных опер и потому выходим на сцену с противоположных кулис.

Нажимаю на кнопочку звонка под полукруглым жестяным козыречком. Нажимаю еще раз. Во дворе зажигается свет. Слышен щелчок открывшейся двери и высокий, немного сладковатый голос Ля-ля:

— Секундочку-секундочку! Еще немножечко… еще терпения… и я уже совсем рядом с вами.

Калитка агрессивно клацнула замком, словно вставной железной челюстью, и приоткрылась. Большая ярчайшая лампа висела так низко и так близко, что по совместительству работала прожектором. Я зажмурился и сделал несколько шагов вслепую, различая лишь радужные круги. В этот момент я ощутил себя маленьким ласковым котенком, которого сейчас нежно возьмут за шкуру на загривке и опустят в ведро с холодной водой. До самого дна.

Но все было тихо. И пока Ля-ля управлялся со своим стальным цербером, я огляделся.

Лампы тянулись через весь двор, но освещали только левую его часть, где расположились дом с верандой, остекленной цветными витражами, и беседка, увитая виноградом.

Весь остальной двор спрятался в темноту, как на другую сторону луны. Постепенно различаю там огород, гараж, сарай и, кажется, летнюю кухню.

Рядом с летней кухней темнеют ворота, выводящие на ту, однобокую, улочку. И я понимаю, почему мотоцикл не заехал во двор, а торчал снаружи, вызывая к себе нездоровый интерес: перед воротами большой кучей, развороченной, словно после взрыва гранаты, были навалены метровые и полуметровые рейки.