Он был не против того, чтобы покончить с Метикулезным, но его не устраивал способ, которым они до него добрались, следуя по следу слесарей. Правда заключалась в том, что они собирались арестовать убийцу, мотив которого никто из них не мог определить с уверенностью. Другими словами, ни Франк, ни его напарники не знали, с каким человеком они имеют дело.

Шуршание нейлона, скрип подошв, резкие движения, шепот. Полицейские в масках выстроились в колонну перед красной дверью, ничем не отличающейся от соседних, с винтовками и фонариками в руках. Потребовалось более десяти ударов тараном, чтобы сломать замок, укрепленный стальной планкой.

Затем они ворвались в квартиру с криками. Криминальная полиция была проинформирована, чтобы подождать снаружи. Они слышали несколько раз «Не двигаться!
– и «Ложная тревога!.
– Менее чем за тридцать секунд оперативная группа обеспечила безопасность всех комнат: никого не было.

Напряжение спало, мужчины похлопали друг друга по плечу. Их миссия была уже выполнена, но на их лицах было трудно определить выражение, когда они вернулись в прихожую. Командир отряда обратился к Сантуччи:

— Подождем внизу полчаса, на случай, если он вернется. Потом вы нас сменяете, и мы оставим вам эту работу для взрослых. Вы не ошиблись целью, этот парень уже не ходит.

— Я не понимаю, там действительно никого нет? Зачем вы кричали «Не двигаться!
– ?

— Вы скоро поймете.

Серж уже переступил порог и вошел в коридор квартиры. Надев перчатки, Франк осмотрел многочисленные замки на выбитой двери — Метикулезный явно был одержим безопасностью — и тоже вошел в квартиру. Они были у него дома. Наконец-то. В логове чудовища.

От одной только этой мысли у Шарко волосы встали дыбом.

Свет ламп был странно тусклым. В кухне плитка отклеивалась кусками из-за явной сырости стен. В углу гудел холодильник, рядом с десятком стопок консервов, пакетов макарон и риса.

На середине стола валялась коробка с новыми латексными перчатками и широкий кожаный пояс с карманами, наполненными прецизионными инструментами: отвертками, карманными крючками, самодельными отмычками, выталкивателями цилиндров... Дэвид Мерлин готовился к новому делу?

Шарко открыл холодильник — ветчина, колбасы, йогурты... — и подошел к окну, из которого открывался вид на рельсы, контактную сеть и беспорядочную кучу электрических проводов внизу. Пригородный поезд медленно продвигался, переполненный рабочими. Эта квартира была прибежищем невидимого, забытого, утонувшего среди других в сером море высотных зданий и социального жилья. Идеальное убежище для анонимного убийцы.

Инспектор вышел из комнаты, замерзший. Он положил руку на батарею, которая почти не отдавала тепла. Сантуччи стоял прямо там, слева от него, застыв перед ванной. Лавовый оттенок света придавал странную текстуру его изборожденному морщинами лицу.

— Фотолаборатория, — сказал он.

Запах растворителей. Повсюду, на полу, на раковине, на полках, жидкости в бутылках, контейнерах, светочувствительная бумага. С потолка свисала красная лампа с нечувствительной к свету лампой. Зажимы для фотографий висели на проволоке, натянутой над ванной с желтоватой эмалью. Франк обыскал шкаф, в котором были мыло, туалетные принадлежности, одноразовые бритвы, и осмотрел различные флаконы. Несколько из них, все одинаковые, привлекли его внимание. Это были крошечные пробники, наполненные коричневой жидкостью. Он осторожно открыл один из них и понюхал.

— Что это? — спросил Сантуччи.

— Похоже на клей.

Корсиканец тоже понюхал и кивнул. Шарко заметил фотографию, которая, должно быть, упала и застряла между стеной и мусорным ведром. На ней был крупный план искривленного рта, мужских губ, которые, казалось, издавали бесконечный крик. Объектив находился всего в нескольких сантиметрах от объекта съемки. Он протянул фотографию своему начальнику.

— Это он, как думаешь?

— Не знаю. Возможно. Мы здесь в его голове. В его безумном уме.

Сантуччи бросил фотографию в раковину, и они прошли в столь же плохо освещенную гостиную. Ролеты были опущены. Серж уже ходил между десятками манекенов, таких, какие стоят в витринах магазинов. Безмолвная толпа, окаменевшая, как в кошмаре. Пластиковые лица мужчин были накрашены, их фигуры одеты в платья или блузки, на ногах были туфли на каблуках. Женские манекены, напротив, все без исключения, имели обожженные лица, грудь и промежность.

— Какой псих, — пробормотал Амандье. — Какой чертов псих!