— Вы — отбросы самого гнусного сорта! — прорычал Николя, направляя оружие в их сторону. Давай, нажми на курок, кусок дерьма, или я сам всажу тебе пулю в башку!

Шарко опустил руку своего напарника и успокоил его. Несмотря на ярость, он хотел, чтобы они остались живы. Он хотел, чтобы они заплатили за свои преступления. Не так, как Фермонт.

— Не делай этого.

Борис Карлофф сначала остался неподвижен, затем опустился на колени рядом с креслом. Группа сразу бросилась вперед, но мужчина оказался гораздо быстрее. За долю секунды жидкость потекла по трубкам в их вены, и Карлофф обнял Лансаль, как будто защищая ее. Она издала длинный крик боли, невыносимый вопль, который отразился от всех стен комнаты. Кресло опрокинулось, и любовники остались неподвижными, прижавшись друг к другу, как два окаменелых человека из Помпеи. Франк вырвал пакет, но было уже слишком поздно. Тела расслабились, стали безжизненными. Все было кончено.

В каком-то висящем состоянии, казавшемся вне времени и пространства, Франк поднялся. Он чувствовал лихорадку, его охватило головокружение. Его команда была там, вокруг него, солидарная. В этот момент ему показалось, что, несмотря на все ужасы мира, с которыми они сталкивались, их узы никогда не будут разрушены...

В течение нескольких минут в санатории царила абсолютная тишина. Никто из них не достал телефон, чтобы позвонить кому-либо. Потому что все знали, что прежде им осталось сделать последнее.

— Кто за? — спросил Франк.

Николя первым поднял руку. Затем Паскаль. Командир полиции повернулся к своей жене, которая кивнула. Франк долго смотрел на нее. Вновь они собирались переступить черту. Но какую черту, в конце концов? Ту, которую навязали сумасшедшие? Медленно он направился к стеклянному цилиндру. Он был прикреплен к столу болтами и герметично закрыт сверху.

— Я могу это сделать, если хочешь, — предложил Николя.

— Я твой начальник, это я должен... Но все, что будет дальше, не было, мы договорились? Это было так, когда мы пришли.

Все кивнули. Шарко остался на мгновение стоять перед стеной, затем несколько раз ударил по ней прикладом оружия. Стекло разлетелось на осколки, вызвав легкий шипящий звук.

— Прости, Эмма... Прости...

К кому он на самом деле обращался? Собирался ли он убить человека? Он не знал. То, что происходило здесь, было слишком для него, для простого полицейского. Но он был уверен в одном: он не мог оставить Эмму, или то, что от нее осталось, в этой серой зоне, в этом ужасном мире между мертвыми и живыми. Он вздохнул и с тяжелым сердцем перерезал две трубки, по которым текла кровь. Теплая пурпурная жидкость, символ жизни, тихо вытекла ему на ноги. Все четверо посмотрели на экран компьютера.

18:49:14 > Э. Дотти: Зеленое солнце не хватает времени. Что такое зеленый? А синий? А желтый?

18:49:53 > Э. Дотти: Кружиться и танцевать. Легко, с цветами. И море. Такое красивое море. И играть...

18:50:22 > Э. Дотти:

Когда шел снег, порт Ван Гога превращался в маленькую сказочную деревушку. Гирлянды фонариков с барж играли с мягким белым снегом, окрашивая его теплыми оттенками, а снежинки тихо оседали на качелях в саду или кружились над поверхностью воды. Время от времени по палубе лодок катился шарик, ударяясь о стекла кают. Как только Николя слышал детский смех, он думал об Анжеле. Когда-нибудь он тоже станет частью этой компании, будет бегать с детьми своего возраста и будет счастлив.

Он закрыл ограждение причала, поправил шапку, перчатки и медленно пошел вдоль причала. Он хотел насладиться каждой секундой прогулки, наполнить легкие холодным воздухом конца января. Просто насладиться. Ведь это было для сегодняшнего вечера.

Беланже находился в состоянии, которого никогда раньше не испытывал, переживая целую бурю противоречивых эмоций. Он был одновременно напуган и успокоен. И очень уставшим — он почти не спал три ночи с тех пор, как узнал новость.

Через несколько часов он станет отцом. Этот ребенок, за которого они так боролись, Одра и он, наконец-то родится, конечно, немного раньше срока, но достаточно подготовленный, чтобы встретить мир. На тридцать шестой неделе беременности врачи не хотели больше рисковать. После почти трех месяцев искусственного поддержания жизни, питания и защиты плода, организм Одры был на пределе и подавал множество тревожных сигналов.

Николя бросился в метро на станции Габриэль Пери. Лес масок, спрятанных за цветными шарфами и толстыми пальто. Его ждали несколько остановок и три пересадки до больницы, но кесарево сечение было запланировано на 19 часов, а было всего 15. Будущий папа все же хотел провести несколько часов с Одрой. Последних...

Aquefac и он победили, даже не обратившись в Европейский суд по правам человека. К моменту, когда Государственный совет вынес свое решение, плод достиг тридцатой недели, что делало его полностью жизнеспособным.

Под давлением общественности, СМИ и не прекращавшейся кампании, судьи, вероятно, предпочли выбрать менее спорный и драматичный вариант. В этом мрачном году, когда никто не был пощажен от бедствий, такое рождение стало бы прекрасным лучиком надежды. А надежда иногда лечит лучше лекарств.

Неудивительно, что родители Одры отреагировали. Они даже обратились через прессу к министру здравоохранения с просьбой срочно выступить перед директором больницы и убедить его подать апелляцию в Европейский совет, чтобы оспорить решение о поддержании жизни их дочери и, по их мнению, обеспечить соблюдение законов этой страны. Министр ограничился выражением сочувствия и своего беспокойства «в связи с этим чрезвычайно болезненным и сложным семейным делом, которое общество бесстыдно политизирует.
– Но, как обычно, он не дал четкого ответа, тоже играя на время.