Солнце пронизывало и курящую, и других женщин и девушек, проходивших мимо, почти обнажая их под легкими тканями и обтягивающими шортиками. Шли парни с обязательными бутылками пива, сосущие сигареты, жующие гумми, играющие в крутых, подражающие внешним обликом, виденным в телесериалах, голливудским убийцам. И никто из них не догадывался, что на скамейке сидит в усталой позе пожилой седоватый дядечка в поношенной куртке, ничем не выделяющийся, но всего несколько дней назад убивший в рукопашной схватке молодого, сильного и ловкого человека.

Что-то неуютно ворочавшееся в груди тяготило Слепакова. Что-то менялось в его неторопливом, основательном способе мышления. Он внутренне страдал, но не видел выхода.

Слепаков встал, быстро спустился к реке. Там, среди прекрасных, широколиственно зеленеющих лип, кленов и вязов, среди серебристых и лакированных кущ старых ив, на изумрудной траве, правда, изрядно замусоренной и измятой, пришло к нему некоторое обманчивое успокоение. Он проследовал на мысок, где у песчаного бережка играли дети под присмотром снисходительных или требовательных мам. Одна чудовищно ожиревшая бабушка, вывалив поверх полосатых трусов огромное чрево с двумя мешками жидких плавящихся грудей в бюстгалтере-гамаке, тряся испещренными склеротической лиловой мозаикой сосудов, желеобразными лядвиями, упорно и монотонно кричала низким голосом, напоминающим звуки крупного земноводного:

— Элла, не ходи в воду… Иди, съешь банан… Сколько можно тебе говорить, Элла… Иди, съешь…

Но грациозная рыженькая девочка лет десяти с разбегу бросалась в воду и во взрыве искрящихся, радужных брызг визжала:

— Не хочу банан! Хочу плавать! Не хочу банан!

«Неужели такая задорная хорошенькая внучка, — невольно мелькнуло среди невеселых мыслей Слепакова, — когда-нибудь превратится в уродливую, фантастически ожиревшую и… если не глупую и пошлую, то, скажем, необаятельную бабушку?»

Рядом загорелые мускулистые хулиганы, не стесняясь материться и гоготать дикими голосами, играли в карты. Время от времени они вскакивали все разом и с режущими слух воплями мчались к реке, демонстрируя удаль, кривые ноги и прыщавые спины с замысловатой татуировкой. Где-то поодаль мудрые молчальники упрямо удили рыбу. Бегали без поводков разношерстные собаки различной величины и потенциальной опасности для оголенных и разомлевших обывателей. Изредка происходили внезапные собачьи схватки со свирепым хрипением, истошным визгом и трагическим рыданием. Тогда являлись краснорожие, крепко выпившие хозяева и, растаскивая хвостатых бойцов, взлаивали друг на друга.

Слепаков разделся, недовольно посмотрел на свое когда-то неплохо натренированное, а теперь слегка обрюзгшее, бледноватое тело. Вошел в воду, больно напорол ногу об острый камень, бросился в глубину. Вынырнул, проплыл метров двадцать и перевернулся на спину. Солнце, приуставшая к середине дня синева, легкая, почти невесомая на взгляд облачность. Вдали, над зелеными полосками-ограничениями блестящей воды, поднимались серые или белесые коробки старых кварталов и новые многоцветные башни, похожие на гигантские игрушечные пряники, высоко вонзавшиеся в пространство перегретых небес.

Плывя на спине, Слепаков говорил себе: нет, я не прежний Всеволод Васильевич Слепаков, добросовестный, малопьющий, некурящий и хотя немного ворчливый и занудный, может быть, упрямый, но никому не желавший, тем более не делавший зла человек. Теперь должно собрать волю и мужество, чтобы наказать негодяя, который без причины (если я не знаю настоящей причины), но сознательно лгал по поводу околевшей собаки… Который натравил на меня вора, грабителя. Ведь Ботяну мог бы не только отнять мою пенсию. Он мог ударить меня, искалечить, не исключено — убить. Хлупин наверняка предполагал, что я буду сопротивляться. Всякое, всякое могло бы произойти. Не плыл бы я сейчас в прохладной речной воде, а гнил бы на кладбище… водил бы под землей компанию с симпатичным бархатным кротом. А моя Зина цветочки бы мне на могилку носила, плакала… Или не очень-то плакала бы моя симпатичная фигуристая жена, а подыскивала мне подходящего заместителя.

И стала расти ненависть в сердце Слепакова, уже не подчиняясь никаким добродетельным доводам и увещеваниям. Она проявлялась в его бледности, как бы не поддающейся летнему загару, в его сжатых губах и угловато обозначившейся нижней челюсти.

Неровные, ущербные сны мучили Всеволода Васильевича по ночам. То являлось жестокое лицо с тонким хищным носом, с глубокими морщинами между бровями и к низу от крыльев носа, к углам язвительного синегубого рта. И такое тяжелое, нестерпимо мрачное состояние душило Слепакова, что впору было молиться и открещиваться от этого страшного лица. Но не знал Всеволод Васильевич облегчающих слов молитвы «не убоишася от страха ночнаго». И возникал кто-то из телевизионных «древних» кино-китайцев. Метя по полу широкими рукавами одежд, скакал он, будто игрушка на пружинах, рубил нещадно экзотическим — узким у рукояти, широким к концу — мечом. Кого рубил — непонятно, однако кровь брызгала и лилась потоками, а узкие глаза китайца смотрели безжалостно, яростным, красноватым от пролитой крови взглядом… Всеволод Васильевич не догадывался, кто этот китаец, буйствующий в его снах, зачем-он размахивает старинным мечом. Однако чувство ненависти и мщения вполне соответствовало его теперешним настроениям. Иногда в болезненных видениях вставал Джордже Ботяну со свернутой шеей, и мутная струйка лилась из его мертвого рта.

Лето заканчивалось, повестку из милиции не присылали. Слепаков пришел к выводу, что каких-либо серьезных улик для обвинения его по делу Ботяну у капитана Маслаченко нет. С женой вызов в следственное управление Слепаков не обсуждал. Простодушная Зинаида Гавриловна, занятая домашним хозяйством, работой в материально выгодном Салоне аргентинских танцев, так же как ездками к бедной, требующей поддержки сестре, не догадывалась о проблемах, терзающих ее немногословного и (как она втайне считала) недалекого мужа.