Жил бегун прямо под ними, тоже в однокомнатной квартире и совершенно один. Ни жены, ни приходящей дамы (он был примерно одного возраста с Всеволодом Васильевичем), ни каких-либо сторонних посетителей не наблюдалось.

«Фотография довольно противная», — констатировал в уме придирчивый Слепаков, считавший себя мужчиной видным и интересным. Иногда слышалось, как сосед внизу гулко чихал, пользовался душем и туалетом, но особенно привлекало супругов Слепаковых некое примечательное явление. Примерно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, когда Слепаковы укладывались спать, снизу, из находившейся под ними квартиры, доносился звонкий металлический звук. Длился звук не более нескольких секунд и передавался явно по трубе центрального отопления. Особого недовольства он не вызывал (хотя Всеволод Васильевич успевал поворчать: «опять брякает чем-то, черт бы его взял»), но было все-таки любопытно.

Разъяснил это явление год назад прилетавший на новогодний роздых профессор Званцов.

Случайное упоминание Всеволода Васильевича о нижнем соседе вызвало у научного гастролера ехидный смех:

— Охранник он из нашего бывшего КБ. Забыл фамилию. На пенсии по выслуге лет, вроде тебя. Он для поддержания здоровья и продолжительности жизни сил не щадит. Устойчивый психоз приобрел. Бегает, ест овес с кефиром, фарш мясной трескает в сыром виде. А бряцанье по ночам… Это он подсоединяется к отопительной системе.

— Для чего? — удивился Слепаков.

— Не вникаешь… Заземляется! Человеческое тело со знаком плюс, а Земля-матушка со знаком минус. Вот и получается: плюс на минус — полезно для выживания. А если плюс без минуса…

— То что?

— То сто лет не протянешь ни в коем случае. А так гарантия.

Остроумный доктор наук похлопал Слепакова дружески по спине. Затем предложил выпить французского коньяку, благо имел возможность его употреблять, а через два дня взмыл на «Боинге» куда-то, в Бельгию, что ли.

Слепаков, погогатывая, рассказал о заземляющемся бегуне супруге. Зинаида Гавриловна всплеснула руками и расширила и так большие, красивые глаза. Жизнь их текла относительно спокойно, изредка усложняясь из-за реформаторских нововведений, дефолтов, терактов, инфляции, скачков цен на картошку и колбасу и бесконечных сообщений по телеэкрану о кровавых преступлениях криминального мира, с которым безуспешно боролась милиция.

Всеволод Васильевич теперь еженедельно покупал популярную оппозиционную газету и прочитывал ее от корки до корки, одобрительно мыча.

И вот произошел случай, давший автору повод окончательно решиться на продолжение этой правдивейшей повести. Началось все с того дня, в который Слепаков отправился на почту получать свою преждевременную пенсию. Получил, подошел к киоску «Роспечать». Достав всю пачечку купюр разного достоинства, выбрал наиболее мятую десятку. Убрал остальные деньги во внутренний карман летней куртки и приобрел газету. Предвкушая умственное и эмоциональное раздражение, Слепаков торопливо зашагал к дому. Ему показалось при этом… показалось ли? Он и впоследствии не вполне мог дать себе в этом отчет.

Ведь столько шатается крутых бритоголовых парняг и наоборот — волосатиков, заплетающих свои бабьи патлы в косицы или делающих из них на затылке шиньон; алкоголиков с синими, багровыми, раздолбанными харями; каких-то подозрительных бородатых мужиков, что-то вынюхивающих и высматривающих кругом; молодых и средневозрастных клерков, в короткорукавных батничках или изнывающих в костюмах и галстуках; православных старушек, торгующих пучками редиски и укропа; нищих (женщин с детьми из Средней Азии, называющихся цыгане-люди) и российских цыган и цыганок, уверенно поблескивающих золотыми зубами и перстнями, продающих почти в открытую наркодозы; полуголодных и полупьяных подростков, всегда готовых на любую свару и драку. Полно было молодых и немолодых женщин и очевидных пенсионерок в джинсах, брюках, шортах, трусах, обтягивающих до абсолютного беспредела ягодицы и прочие неудобоназываемые места углублений и промежностей, причем без учета не только возраста, но даже веса и телосложения. И с обнаженными почти до лобка животами. «Голопупые дуры» — называл их про себя Слепаков.

Однако ему нравилась (парадоксально его отношению к новейшей морали) откровенность некоторых юных девиц, накидывающих на себя из-за жары полупрозрачную маечку, а особенно отчетливо видимый треугольник прикрывающих только беленьким лоскутком шириной не более пяти сантиметров. Да кого только не водилось, не крутилось, не гомонило, не шаркало в центре живописного северо-западного района Москвы!

И вот среди этой суматошной картины всяческой сверхделовитости Всеволоду Васильевичу показалось, что кто-то очень пристально на него посмотрел. Ну с какой стати будет кто бы то ни было пристально смотреть на мрачноватого пожилого мужчину, покупающего в киоске газету?

Впрочем, хватит лирических отступлений, поскольку наш почтенный герой уже приближался к дому. Причем более коротким путем — через дворы и тесным проулочком между домами, стоявшими друг к другу настороженно и горделиво — углом. В этом-то узком и безлюдном проходе Слепаков услышал позади себя странное сипение. Он удивился и повернул в сторону сипения голову.

Шага за три от него находился парень лет двадцати пяти, коренастый, смуглый, в оранжевом жилете коммунально-дорожного работника.