— Лучше бы народу в уголовный добавили, — проворчав Кирпичников.

— Аркадий Аркадьевич, побойтесь Бога, сколько запрашивали.

— Да это я по-стариковски.

— Помилуйте, вы только вошли в пору расцвета, и не вам жаловаться на возраст.

— Простите, Николай Константинович, иной раз чувствую себя сущей развалиной. — Начальник уголовного розыска снял очки и протер бархоткой, которую достал из кармана.

— Что это я? — спохватился Игнатьев, бывший жандармский офицер, не чаявший, что его судьба с революцией переменится и он станет главой организации, опутавшей цепкой паутиной за эти восемь месяцев всю страну.

Председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии достал из шкафа поднос, на котором стояла широкая бутылка с узким горлышком и вензелем под ним, рядом две рюмки, икорница с паюсной икрой и лежал нарезанный маленькими кусочками пшеничный хлеб.

— За вашего статского, — Игнатьев налил в рюмки коньяку и пригласил Аркадия Аркадьевича к столу.

— За вашего генерала, — поднял рюмку Кирпичников.

Николай Константинович вначале зарделся молодецкой улыбкой, потом опрокинул содержимое в рот.

— Умеют же лягушатники делать коньяк, в этом им не откажешь.

— Зато воевать не умеют.

— Отчего же? Теснят германца по всему фронту, еще немного — и запросят мира.

— Не ожидал я, — Кирпичников на секунду умолк, — что Александр Федорович сумеет убедить Корнилова возглавить армию…

— Освободить Прибалтику и с ходу, без особых потерь взять Варшаву — и все за десять месяцев. — Игнатьев покачал головой, потом добавил: — Да и вы, Аркадий Аркадьевич, не скромничайте, за столь короткое время навели порядок на улицах. Раньше что ни день, то убийство, то грабеж, не то что ночами, вечерами страшно было по улицам ходить, а ныне… — Игнатьев разлил по рюмкам коньяк.

— Порядок порядком, а преступность не искоренить, всегда находятся люди, охочие взять то, что легко может достаться.

— Аркадий Аркадьевич, если вы о наших вновь не совсем честных чиновниках, так они всегда были, да, думаю, и будут, пока существуют на нашей земле соблазны, а вот по вашей части…

— Пустое говорите, господин генерал, — Кирпичников с явным удовольствием перекатил языком новое звание Игнатьева, — по моей-то части во все времена были тати, злодеи, кровавые убийцы. В природе человека сидят жадность, коварство и склонность к преступлению.

— Не узнаю вас, Аркадий Аркадьевич, откуда такие упаднические настроения?

— Николай Константинович… — Начальник уголовного розыска залпом отправил в рот очередную порцию коньяка и, глядя в окно, произнес: — Столько лет я наблюдаю, разыскиваю, допрашиваю, что начинаю разочаровываться в жизни: зачем все, если окажемся там, — он указал пальцем в пол.

— Вы мне бросьте, — серьезным голосом, прищурив глаза и качая головой, сказал Игнатьев, — не для того мы с вами поставлены на острие жизни, чтобы вот так бездарно опускать руки и распускать, извините, слюни. За столь короткое время навести порядок в столице не каждому дано. Город начал оживать; вы посмотрите, улицы чисты, дворники начали выполнять свою работу, солдаты и матросы, которые митинговали чуть ли не каждый день, отправлены на фронт. А преступники? Так вы их изведете, и будет порядок, как до мировой войны.

— Оно так, Николай Константинович, но что-то я устал.

— Нам, господин статский советник, еще рано на покой. Кто ж извергов ловить будет?

— Задерживать, — спокойно поправил Кирпичников.

— Пусть задерживать.

— Свято место пусто не бывает.

— Вот здесь я с вами не соглашусь…

— С народом.

— Каким народом? — не понял председатель ВЧК.

— Пословица народная.

— Ах, это, — улыбнулся Игнатьев, — иной раз замену не сыскать. Вот взять хотя бы, — задумался на секунду, — Лавра Георгиевича, если бы не он, так и стояли бы германцы на подходе к столице и угрожали каждый день наступлением, а теперь, я думаю, готовы пойти на любые условия, лишь бы наши и союзнические войска не пересекли их границы и не взяли уже их столицу.

— Тоже верно, — заметил Аркадий Аркадьевич, — но вы забываете о масштабах. Корнилов — военный гений, а я, допустим, простой чиновник, каких тысячи в нашей стране.

— Не скромничайте. — Председатель ВЧК присел рядом с начальником уголовного розыска.

— Что мне скромничать, Николай Константинович? Если в прошлом году и в начале этого преступники распоясались и потеряли страх, то сейчас действуют, как в былые времена. Осторожничают, не разъезжают в открытую на машинах, не кутят в ресторанах, как в последний раз, а тихой сапой добиваются своего. Да, банд стало меньше, однако преступления изощреннее.

— Но…

— Николай Константинович, я понимаю все. И что Петроград стал эдаким райским садом среди сумятицы войны, и что здесь, у нас, более спокойно, чем по всей России, но не совсем. Если грабили всех, кто под руку попадался, то теперь занимаются банками, сейфами в государственных учреждениях и устраивают побеги с полученными суммами. Что я говорю, наверняка вы читаете отчеты каждый день.

— Читаю, — кивнул в знак согласия собеседник, — и радуюсь относительному спокойствию. Александр Федорович тоже доволен и ценит вас, Аркадий Аркадьевич.