Уже все отведали эля из серебряного сосуда, кроме Полины: никому и в голову не пришло прервать волшебный танец мирским напитком, – однако она не пожелала остаться без земного угощения и потребовала, обращаясь к Грэхему, как только тот поставил чашку на верхнюю полку буфета:

– Дайте попробовать!

Миссис Бреттон и мистер Хоум увлеклись беседой, зато доктор Джон не оставил волшебный танец без внимания, причем не просто смотрел, а смотрел с нескрываемым удовольствием. Помимо мягкости и красоты движений, доставивших любителю грации глубокое наслаждение, свобода и раскованность девушки очаровала доктора Бреттона, освободив и расковав его самого. Он опять увидел в ней Полли, свою маленькую подружку. Мне хотелось услышать, как Грэхем будет с ней разговаривать: пока еще он ни разу не обратился непосредственно к юной гостье, – и первые же слова доказали, что я оказалась права и прежнее время благодаря детской беспечности этого вечера вернулось.

– Ваша светлость желает пригубить из кружки?

– Но ведь я уже сказала и, кажется, выразилась достаточно ясно.

– Ни в коем случае не могу совершить столь предосудительную вольность. Сожалею, но никак.

– Почему? Я уже здорова, а от пары глотков ключица не сломается и плечо не вывихнется. Это вино?

– Нет, но и не роса.

– Не хочу росу. Не люблю росу. Что это?

– Эль. Крепкий эль. Очень выдержанный. Должно быть, стоял с моего рождения.

– Как интересно! Хороший?

– Необыкновенно хороший.

Грэхем взял чашу, налил себе вторую порцию живительного эликсира, и, хитро изобразив блаженство, торжественно водрузил чашу на полку.

– Хочу немного попробовать, – заявила Полина, провожая сосуд завистливым взглядом. – Никогда еще не пила старинный эль. Он сладкий?

– Невероятно.

Она сейчас напоминала ребенка, жаждущего запретной сладости, и доктор наконец сжалился: снял чашу с полки и, не выпуская из рук, доставил себе удовольствие, позволив ей попробовать. Желая продлить себе радость от созерцания процесса, он наклонил чашу таким образом, что касавшиеся края розовые губки могли получать нектар лишь по капле.

– Еще чуть-чуть! – попросила Полина и нетерпеливо коснулась пальцем руки, требуя наклонить сосуд. – Пахнет пряностями, но не могу понять вкуса. Вы такой скупой!

Грэхем уступил, но, спрятав улыбку, предупредил:

– Только не говорите матушке и Люси: они не одобрят.

(Весьма ценное замечание, если учесть, что мы стояли рядом.)

– И я тоже не одобряю, – заключила и сама мисс Бассомпьер. (Как только эль был распробован, тон и манера ее изменились, словно напиток развеял чары и уничтожил магию). – Вовсе и не сладкий, скорее горький, к тому же горячий и перехватывает горло. Ваш старый эль казался желанным только до тех пор, пока оставался запретным. Спасибо, больше не надо.

С легким поклоном – небрежным, но столь же грациозным, как и танец, – фея упорхнула прочь, к отцу.

Думаю, она была права: в юной леди семнадцати лет по-прежнему жила семилетняя девочка.

Грэхем в недоумении посмотрел ей вслед, да и весь вечер потом то и дело поглядывал в ее сторону, однако она его словно не замечала.

Когда всех пригласили в гостиную к трапезе, мисс Бассомпьер туда отправилась под руку с отцом: ее место было рядом с ним, взгляд и слух обращены к нему. Главными собеседниками в нашей маленькой компании оставались граф и миссис Бреттон, а Полина успешно исполняла роль преданного слушателя: внимательно следила за ходом разговора и даже время от времени вставляла пару слов, уточняя некоторые подробности. «А где ты был в это время, папа? Что ты тогда ответил? Расскажи миссис Бреттон, что случилось дальше», – таким образом побуждая графа к продолжению беседы и создавая видимость участия.

К бурному веселью она больше не вернулась: искра детской непосредственности угасла, – держалась мягко, задумчиво, как воспитанная леди. Особенно мило она желала доброй ночи: в общении с Грэхемом держалась с достоинством графини: легкая улыбка, спокойный поклон – так что и ему не оставалось ничего иного, кроме как принять самый серьезный вид и торжественно поклониться в ответ. Я видела, что он никак не может соединить в сознании танцующую фею и утонченную юную леди.

На следующий день, когда, свежие и дрожащие после холодного утреннего умывания, все мы собрались за завтраком, миссис Бреттон провозгласила, что в такую ужасную погоду ее дом сможет покинуть лишь тот, кого выгонит на улицу крайняя необходимость.

И правда, добровольный исход казался практически невозможным: нижнюю половину окон замело. Приложив усилия, можно было увидеть лишь сумрачное небо и битву ветра со снегом. Снегопад уже прекратился, однако выросшие за ночь сугробы разметало порывами ветра, кружило и затем они снова оседали, принимая фантастическую форму.

Юная графиня поддержала хозяйку, устраиваясь возле отцовского кресла:

– Папа никуда не поедет. Я прослежу. Ты ведь не поедешь в город, правда, папа?

– И да, и нет, – лукаво ответил мистер Хоум. – Если вы с миссис Бреттон будете добры ко мне: ласковы и внимательны, – если проявите заботу и уважение, то, возможно, после завтрака и задержусь на часок: посмотрю, не утихнет ли свирепый ветер. Но пока вы не предлагаете даже завтрак, вынуждаете не только мерзнуть, но и умирать с голоду!

– Быстрее! Пожалуйста, миссис Бреттон, налейте кофе! – умоляюще воскликнула Полина, подыграв отцу, – а я тем временем позабочусь о его других потребностях. Став графом, он требует очень много внимания.

Она взяла пару булочек, разрезала пополам и намазала маслом.

– Вот, папа, «пистолеты» заряжены. А здесь мармелад: тот самый, который подавали в Бреттоне. Тогда ты сказал, что он так хорош, словно изготовлен в Шотландии.

– Тот самый, который ваша светлость просила для моего мальчика. Помните? – заметила миссис Бреттон. – Забыли, как подходили ко мне, трогали за рукав и шептали: «Пожалуйста, мэм, дайте мне для Грэхема что-нибудь сладкое – немного мармелада, меда или джема?»