Пробовала разнообразные способы заполнения пустоты: начала плести особенно замысловатое кружево, прилежно занялась немецким языком, принялась смиренно читать самые толстые и скучные книги, какие только нашлись в библиотеке. Во всех попытках проявляла особое, свойственное мне упорство. Совершила ли где-то ошибку? Вполне возможно. Но результат оказался таким, словно я глодала напильник, чтобы утолить голод, и пила рассол, чтобы заглушить жажду.

Час доставки почты превратился в час пытки. К сожалению, я слишком хорошо его знала и напрасно старалась себя обмануть, чтобы избежать мучительного ожидания и горького разочарования, изо дня в день встречавших и провожавших знакомый звук колокольчика.

Должно быть, животные, которых держат впроголодь, точно так же ждут пищи, как я ждала письма. О, если говорить честно, отбросив уже ставший невыносимым фальшиво-спокойный тон, то за эти семь недель я пережила жуткий страх и острую боль, странный внутренний разлад, утрату последней надежды и невыносимое отчаяние, которое порой подступало так близко, что его ледяное дыхание пронзало насквозь. Я ощущала его как гибельное дуновение или смертельный вздох. Оно проникало глубоко, останавливало сердце или, наоборот, заставляло биться чаще. Письмо, которого я так ждала, не приходило, а другой радости в моей жизни не существовало.

От безысходности я снова и снова возвращалась к маленькому свертку в шкатулке: к пяти драгоценным письмам. Каким чудесным казался тот месяц, когда небеса созерцали восход этих пяти звезд! Я доставала письма каждый вечер. Не осмеливаясь так часто просить свечу у кухарки, купила свою и вдобавок спички, чтобы в час занятий уединяться в спальне и пировать корочкой от угощения Бармецида [218] . Только вот беда: корочка не насыщала, я худела и бледнела, так что скоро превратилась в тень, хотя и была физически здорова.

Однажды, зачитавшись допоздна, я почувствовала, что уходят последние силы. От частого повторения письма утратили жизненные соки и значение, золото потускнело перед глазами, и я с трудом пережила разочарование. Внезапно на лестнице послышались легкие торопливые шаги – знакомая походка мисс Фэншо. Тем вечером Джиневра ужинала в городе, очевидно, только что вернулась, и сейчас поднималась в спальню, чтобы оставить в шкафу шаль и прочие вещи.

Вот она вошла: в ярком шелковом платье, в спадавшей с плеч шали, с развившимися от вечерней сырости, беспечно закрывавшими шею золотистыми локонами – и, едва я успела сложить и запереть свои сокровища, оказалась рядом, причем далеко не в лучшем расположении духа, недовольно заявив:

– Дурацкий ужин, и все они глупцы!

– Кто? Миссис Чолмондейли? Но вы же всегда находили ее дом очаровательным.

– При чем здесь миссис Чолмондейли? Я была не у нее.

– Неужели? Появилось новое приятное знакомство?

– Приехал мой дядя Бассомпьер.

– Дядюшка Бассомпьер! И вы не рады? Мне всегда казалось, что вы обожаете своего крестного.

– Ничего подобного! Отвратительный тип. Ненавижу!

– Потому что он иностранец? Или существует другая, столь же веская причина?

– Он вовсе не иностранец, а вполне себе англичанин: еще три-четыре года назад носил самую английскую фамилию, – однако мать его была иностранкой по фамилии Бассомпьер. Кто-то из ее родственников умер, оставив ему наследство, графский титул и это имя. Так дядя стал большим человеком.

– И за это вы его ненавидите?

– Если бы вы знали, что о нем говорит мама! Она терпеть его не может. Он мне не родной дядя: просто женился на маминой сестре. Мама уверяет, что именно он ужасным обращением свел в могилу тетю Джиневру. А выглядит… Ни дать ни взять медведь. Что за неудачный вечер! – Мисс Фэншо глубоко вздохнула и продолжила: – Больше никогда туда не поеду. Только представьте: вхожу в роскошный отель, меня встречает человек лет пятидесяти, бросает мне несколько фраз, поворачивается спиной и уходит. Странные манеры! Думаю, его замучила совесть. У нас дома все говорят, что я – точная копия тети Джиневры. Мама постоянно твердит, что сходство поразительное.

– Вы были единственной гостьей?

– Единственной гостьей? Да. Правда, еще была мисси, моя кузина: избалованное, изнеженное создание.

– У месье Бассомпьера есть дочь?

– Да, да. Хватит мучить вопросами. О боже! До чего же я устала!

Она зевнула, бесцеремонно плюхнулась на мою постель и добавила:

– Несколько недель назад мадемуазель едва не раздавили во время паники в театре, когда начался пожар.

– А, понимаю. Должно быть, они живут в большом отеле на рю Креси?

– Верно. Откуда вам известно?

– Была там.

– О, неужели? Подумать только! В последнее время, смотрю, куда только не ездите. Полагаю, вас возила матушка Бреттон. Они с эскулапом постоянно бывают у Бассомпьера. Кажется, доктор лечил мисси после ранения. Впрочем, какое там ранение – чепуха, чистое притворство! Вряд ли маленькую воображалу стиснули сильнее, чем она того заслуживает за свое высокомерие. А потом у них возникли близкие отношения: что-то насчет старого доброго времени и тому подобного. До чего же все они глупы!