Ни одна насмешка в мире не прозвучала бы для меня столь жестоко, как совет выращивать счастье. Что может означать подобная рекомендация?

Счастье не картошка, чтобы посадить его в рыхлую землю и удобрить навозом. Счастье – это благодать, ниспосланная с небес, освежающая душу божественная роса, летним утром капающая с цветов амаранта, с золотых райских фруктов.

– Выращивать счастье! – повторила я. – Вы выращиваете счастье? Но как?

– Я по природе жизнерадостный парень. К тому же неприятности никогда меня не преследовали. Однажды судьба нанесла нам с матушкой удар, но мы не сдались: рассмеялись в ответ, и зло отступило.

– Во всем этом культивация никакой роли не играет.

– Я не поддаюсь меланхолии.

– Поддаетесь. Видела вас во власти этого чувства.

– Имеете в виду Джиневру Фэншо?

– Разве иногда она не заставляла вас страдать?

– Вот еще! Что за ерунда! Сами видите, что я прекрасно себя чувствую.

Если сияющие живым светом смеющиеся глаза, веселое лицо и здоровая энергия могли свидетельствовать о прекрасном самочувствии, то доктор Джон и вправду чувствовал себя прекрасно.

– Да, вы действительно не выглядите очень разочарованным или крайне расстроенным, – подтвердила я.

– Но почему же, Люси, вы не можете выглядеть и чувствовать себя так же, как я: бодрой, храброй и готовой противостоять всем монахиням и кокеткам христианского мира? Немедленно заплатил бы золотом за то, чтобы увидеть, как вы щелкнете пальцами. Попробуйте!

– А если бы я вдруг привела сюда мисс Фэншо?

– Клянусь, Люси, она бы нисколько меня не тронула. Точнее, смогла бы тронуть лишь одним: глубокой, страстной любовью. Такова стоимость прощения.

– Подумать только! А ведь еще недавно ее улыбка стала бы драгоценным достоянием!

– Я изменился, Люси, изменился! Помните, как однажды вы назвали меня рабом? Так вот теперь я свободный человек!

Доктор Джон встал. В повороте головы, в осанке, во взгляде и облике сквозила свобода превыше беззаботности: в ней читалось презрение к прошлым оковам.

– Мисс Фэншо, – продолжил он, – заставила меня испытать чувство, которое иссякло подобно источнику в засуху. Я вступил в другое состояние и сейчас буду за любовь требовать любви, а за страсть – страсти, причем в немалом количестве.

– Ах, доктор, доктор! Ведь вы говорили, что трудности распаляют вашу любовь, а гордая бесчувственность чарует!

Он рассмеялся.

– Случается по-разному. Настроение прошлого часа иногда оказывается насмешкой в часе будущем. Что ж, Люси, как по-вашему: монахиня придет сегодня снова? – спросил он, надевая перчатки.

– Не думаю.

– Но если все-таки появится, передайте ей привет от меня, доктора Джона, попросите оказать милость и дождаться его визита. Кстати, монахиня была хорошенькой? Вы еще ничего не сказали по этому важному поводу.

– Лицо было закрыто белой вуалью, – ответила я, – только глаза блестели.

– Какая досада! – воскликнул он непочтительно. – Но хоть глаза хороши – яркие.

– Холодные и неподвижные, – возразила я.

– Нет-нет, не бойтесь. Она не станет вас преследовать, Люси. Если придет снова, передайте вот это рукопожатие. Как по-вашему, она его выдержит?

Доктор так крепко, сердечно и ласково пожал мне руку, что призрак точно не смог бы выдержать. Такой же теплой оказалась прощальная улыбка и пожелание доброй ночи.

И все-таки, что случилось на чердаке? Что обнаружила полиция? Насколько мне известно, все тщательно осмотрели, ничего существенного так и не нашли. Вроде говорили, что пальто висят в беспорядке, однако потом мадам Бек призналась, что там давно никто не прибирал, а что касается разбитой рамы, люк редко обходился без повреждений, к тому же несколько дней назад случился сильный град. Мадам с пристрастием меня допрашивала, пытаясь выяснить, что именно мне привиделось, однако я ограничилась описанием неясной фигуры в черном и постаралась не произносить слова «монахиня», не сомневаясь, что оно внушит подозрение в романтизме и предосудительном отступлении от реальности. Мадам убеждала ничего не говорить ни слугам, ни ученицам, ни учителям, даже пригласила ужинать в свою личную столовую, чтобы не нести ужас в школьную трапезную. Таким образом, тема постепенно растворилась сама собой. Мне же оставалось лишь тайно и печально гадать, чему принадлежало это явление: реальному миру или загробному царству, – а может, стало следствием болезни, выбравшей меня легкой жертвой.

Я сказала «тайно и печально гадать»? Нет: в моей жизни возникло новое влияние, и печаль в некоторой степени отступила. Представьте спрятанную в лесной глуши поляну: она лежит в полумраке и тумане, где почва влажна, а растительность бледна и слаба. Но вот буря или топор дровосека прореживают дубы; в свободное пространство врывается ветер, заглядывает солнце. Холодная темная поляна превращается в глубокую чашу света. Лето дарит ей лазоревый купол высокого неба и золотое сияние вечного светила – роскошь, которой изголодавшаяся земля не знала.