Возле подиума, напротив профессора, я остановилась. Конечно, сразу обратить на меня внимание он не мог и продолжал урок. Отступление казалось невозможным: он должен был услышать сообщение и немедленно дать ответ.

Не обладая достаточным ростом, чтобы посмотреть поверх высоко стоявшего на подиуме стола, и оттого испытывая неудобство, я отважилась заглянуть сбоку, чтобы для начала просто увидеть лицо, которое поразило живописным сходством с головой черно-желтого тигра. Дважды мне удавалось дерзко зайти сбоку, оставаясь при этом невидимой. В третий раз глаз едва преодолел препятствие в виде стола, как был пойман и пронзен насквозь через зрачок – очками. Розин оказалась права: этот полезный оптический прибор внушал непреодолимый ужас, помимо изменчивого ужаса незастекленных глаз его обладателя.

Здесь выяснилось, что непосредственная близость наделена особыми преимуществами: компенсирующие близорукость очки оказались бесполезными для определения преступника под самым носом месье. Он тут же их снял, и положение наше стало почти соизмеримым.

Я рада, что не боялась месье Поля по-настоящему: что, стоя рядом, вообще не испытывала ужаса, – поэтому, как только профессор потребовал веревку и виселицу, чтобы привести в исполнение недавний приговор, тут же снабдила его ниткой для вышивания, причем сделала это с такой безупречной вежливостью, что часть чрезмерного раздражения немедленно улетучилась. Разумеется, я не проявила услужливость на глазах всего класса, а, прикрывшись углом стола, привязала нитку к решетчатой спинке профессорского стула.

– Que me voulez-vous? [243] – прорычал месье Эммануэль голосом, музыкальность которого осталась замкнутой в его груди и горле, так как говорил он сквозь стиснутые зубы, словно дав себе клятву, что ничто на свете не вырвет из его уст улыбку.

Ответ мой начался бескомпромиссно:

– Monsieur, je veux l’impossible, des choses inouies [244] .

Решив не медлить, а нанести удар сразу, я передала сообщение из Атенеума, при этом цветисто преувеличив срочность исполнения.

Конечно, профессор не пожелал ничего слышать и заявил, что не пойдет и не прервет урок, даже если его позовут все чиновники Виллета; ни на дюйм не отступит от своего расписания даже по распоряжению короля, кабинета министров и обеих палат парламента, вместе взятых.

Однако я понимала необходимость подчинения: и долг, и личный интерес требовали немедленной явки, – поэтому просто стояла молча, как будто ничего не слышала. Профессор осведомился, чего я жду.

– Только ответа, который смогу передать посыльному.

Он нетерпеливо отмахнулся.

Я отважилась протянуть руку к феске, лежавшей на подоконнике в угрюмом бездействии. Он проследил за этим движением взглядом, в котором раздражение смешалось с изумлением перед проявленным нахальством, и пробормотал:

– Ах если мисс Люси заинтересовалась феской, то почему бы ей самой не надеть шляпу, не притвориться юношей и великодушно не отправиться в Атенеум?

С огромным уважением я положила феску на профессорский стол и увидела, как зловеще кивнула кисточка.

– Напишу записку с извинениями! Вот что я сделаю! – воскликнул месье Эммануэль, все еще мысленно склоняясь к отказу.

Уверенная в недопустимости такого поступка, я осторожно придвинула головной убор ближе к его руке. Подчинившись приданному ускорению, феска скользнула по полированному склону стола, подтолкнула вперед легкие очки в металлической оправе, и те – страшно сказать! – упали на подиум. Десятки раз мне доводилось наблюдать, как подобное не приносило ни малейшего вреда, но сейчас, словно назло Люси Сноу, обе прозрачные линзы превратились в сетку из крупных и мелких трещин.

В эту минуту меня охватило отчаяние вкупе с сожалением и раскаянием. Я знала цену этим стеклам: для месье Эммануэля подобрать очки было очень сложно, а эти вполне подходили. Не раз доводилось слышать, как он называл их своим главным сокровищем. Дрожащей рукой подняла я разбитые, бесполезные стекла и в глубочайшем страхе оценила причиненный ущерб. И все же сочувствие и унижение пересилили страх. Несколько секунд я не осмеливалась взглянуть в лицо обездоленного профессора. Он заговорил первым:

– La! Me voila veuf de mes lunettes! [245] Думаю, теперь мадемуазель Люси согласна, что веревка и виселица вполне заслуженны: не случайно дрожит в ожидании страшной участи. Ах, коварная предательница! Решили сделать меня слепым и беспомощным!

Я подняла глаза. Вместо того чтобы исказиться злобой и потемнеть от ярости, лицо профессора расцвело той самой улыбкой, которую я уже видела в вестибюле отеля «Креси». Нет, месье Эммануэль не гневался и даже не горевал. Пережив серьезную утрату, он проявил смирение и милосердие, принял провокацию с терпением святого. Казавшееся столь неудачным событие, способное лишить последнего шанса на успех, неожиданно пришло мне на помощь. Упрямый и неподатливый, пока я не причинила никакого вреда, месье Поль проявил любезную уступчивость по отношению к кающейся грешнице.