Он, конечно, иронизировал: в глазах мерцали лукавые искорки, лицо освещала улыбка. Ах, Грэхем! Как много одиноких минут посвятила я размышлениям о вашей оценке Люси Сноу: всегда ли она добра и справедлива? Если бы, внутренне оставаясь собой, Люси обладала дополнительными достоинствами в виде богатства и положения, неужели ваше отношение к ней и ваша оценка нисколько бы не изменились? И все-таки в этом вопросе нет обвинительной ноты. Порой вы могли доставлять мне огорчение и даже печаль, но склонность к депрессии – свойство моего характера: я грустила, даже если облако закрывало солнце. Не исключено, что в глазах суровой беспристрастности я окажусь более виновной, чем вы.

Стараясь спрятать терзавшую сердце боль оттого, что, посвящая другим самый основательный, серьезный мужской интерес, Грэхем не находил ничего, кроме легкой шутки для Люси – доброй старой подруги, – я спокойно осведомилась:

– В каких же именно вопросах мы достигаем столь полного согласия?

– Оба обладаем способностью к наблюдению. Возможно, вы не признаете во мне это качество, но оно существует.

– Однако вы говорили о вкусах. Разве нельзя видеть одно и то же, но оценивать по-разному?

– Давайте проверим. Разумеется, вы не можете не оценить достоинства мисс Фэншо. А что думаете о других присутствующих – например, о моей матушке, или вон тех львах, месье N и месье Z, или, предположим, о бледной маленькой леди, мисс Бассомпьер?

– Что я думаю о вашей матушке, вы прекрасно знаете. О месье N и месье Z не думаю ровным счетом ничего.

– А о графине?

– Полагаю, она действительно бледная маленькая леди, но бледная в данный момент – от усталости и перевозбуждения.

– Не помните, какой она была в детстве?

– А помните ли вы?

– Нет, забыл, однако интересно, что ускользнувшие из памяти обстоятельства, люди, даже слова и взгляды в определенных условиях и определенных состояниях ума способны оживать и восстанавливаться.

– Вполне возможно.

– И все же, – продолжил доктор Бреттон, – возрождение несовершенно и до того похоже на мечту или фантазию, что нуждается в подтверждении, требует свидетельства очевидца. Вы не гостили у нас в Бреттоне десять лет назад, когда мистер Хоум привез матушке свою дочку, которую мы называли маленькой Полли?

– Ну как же: была и в тот вечер, когда она приехала, и в то утро, когда уехала.

– Она казалась необычным ребенком, не правда ли? Как я с ней обращался? Любил ли детей? Была ли в бесшабашном мальчишке хотя бы капля доброты? Но, конечно, вы этого не помните?

– В Террасе висит ваш портрет, который точно передает внешность, а что касается манер, тогда они были точно такими же, как сейчас.

– Но, Люси, что вы имеете в виду? Столь туманный ответ лишь распаляет любопытство. Каков я сегодня? И каким был десять лет назад?

– И тогда, и сейчас вы великодушны ко всему, что нравится, не ведаете злобы и жестокости.

– В этом ошибаетесь: вот к вам я относился, похоже, едва ли не грубо.

– Грубо! Нет, Грэхем, я не стала бы это терпеть.

– Помню, что к тихой Люси Сноу у меня не было благосклонности.

– Как и жестокости.

– Будь я самим Нероном, не смог бы мучить безобидное и незаметное, словно тень, существо.

Подавив стон, я улыбнулась: хотелось, чтобы он прекратил унизительные сравнения, – и оттолкнула от себя обидные эпитеты, которыми меня наградил. Тихая Люси и «безобидное незаметное существо» – полетели обратно, но не с презрением, а с крайней усталостью от их свинцового холода. К счастью, Грэхем переключился на другую тему:

– Какие отношения связывали меня с малышкой Полли? Если память не подводит, мы вовсе не были врагами.

– Как-то туманно выражаетесь. Возможно, память «малышки Полли» окажется более точной?

– О! Давайте больше не будем говорить о Полли: теперь она мисс Бассомпьер, и, разумеется, столь высокопоставленная и гордая особа вряд ли помнит Бреттон. Посмотрите на эти большие глаза, Люси. Способны ли они прочитать хотя бы слово на странице памяти? Остались ли теми же, которые я направлял на строчки букваря? Она не знает, что я учил ее читать.

– По Библии, воскресными вечерами?

– Теперь у нее спокойный, точеный, красивый профиль, а когда-то это личико казалось таким подвижным и забавным! Как непостоянны детские предпочтения, как мимолетны! Можете поверить, что когда-то эта леди меня обожала?

– Думаю, это была дружеская симпатия, – сдержанно возразила я.

– Значит, не помните! Я и сам вроде бы забыл, а сейчас вот вспомнил. Я нравился ей больше всего, что было в Бреттоне.

– Вам так казалось.

– Ничего подобного, отлично помню! Так хочется рассказать ей о прошлом. Точнее, чтобы кто-нибудь – например вы, Люси, – подошел сзади и нашептали ей на ухо, а я отсюда смог бы наблюдать, как меняется выражение ее лица. Можете это сделать, Люси, заслужив мою вечную благодарность?