Кимким теперь почти плакал:

— Нет… нет, я не умею рисовать как настоящие художники, я понимаю! Я не учился в художественной школе или что-то такое, я…

Тогда мама Кристиана хлопнула в ладоши в слегка раздражённой молитве и воскликнула:

— Нет, слава богу, ты не учился! Никто, кто учился, не рисует так! Искусство не требует обучения, дорогой ребёнок, искусству нужны только друзья.

Потом она присела перед его картиной, и когда увидела черепа рядом с его именем, она всхлипнула так сильно, что никто толком не знал, что делать. Охранник откашлялся.

— Так… вы можете подтвердить, что эта картина принадлежит детям?

— Да-да-да! — всхлипнула она.

— И… вы можете отвезти детей домой тоже? У них снаружи стоит машина, но, думаю, самый маленький вёл её сюда, потому что он держит ключи, и сколько ему может быть лет? Одиннадцать?

— ПЯТНАДЦАТЬ! И я вожу, чёрт возьми, гораздо лучше, чем вы! Сколько вам лет? Шестьдесят? — огрызнулся Йоар.

— Мне тридцать семь, — немного обиженно сказал охранник.

— Вы выглядите на десять лет моложе, — быстро сказала Али, и охранник просветлел.

— Как, чёрт возьми, он… — начал Йоар, прежде чем полностью занялся тем, чтобы получить сильный пинок по голени.

— Пойдём, пока он не вызвал полицию! — зашипела Али, и Тед с Кимкимом энергично закивали.

Поэтому Йоар шагнул вперёд, чтобы взять картину, но мама Кристиана спросила:

— Можно мне… понести её?

Они разрешили. Она несла её так, будто та была живой.

Слушать конец длинной истории трудно. Особенно если есть очень важный вопрос, который ты боишься задать.

Ночь прекрасная — воздух лёгкий, прозрачный, полный обещаний. Скоро потеплеет, скоро придёт лето, скоро всё будет лучше. Джоар и Тед и мама Кристиана сидят на крыше под звёздами и по очереди рассказывают Луизе всё.

Рассказывают про дорогу домой из музея. Как мама Кристиана спросила, есть ли у Кимкима другие картины — и когда он покачал головой, прошептала в изумлении: «Эта — первая? Какой дар для планеты, сколько всего ты ещё создашь…»

Никто в машине, честно говоря, не понял, что это вообще значит. Но потом она спросила: «А рисунки у тебя есть?» — и все четверо посмотрели на неё так, будто она совершенно спятила.

Рисунки? Есть ли у него рисунки?

Когда мама Теда вернулась домой в тот вечер, её ждало потрясение: в подвале обнаружилась незнакомая женщина. Вся комната была завалена рисунками Кимкима — сотнями, тщательно разложенными по всему полу, как карта сердца мальчика.

Мама Теда стояла в дверях, не понимая ничего, а мама Кристиана обернулась и улыбнулась: «Когда-нибудь вы будете хвастаться каждому встречному, что этот молодой человек сидел в вашем подвале и рисовал».

Надо отдать ей должное: она так никогда и не хвасталась. Даже когда Кимким стал всемирно известным. Она просто вышла из комнаты и увидела, что Тед, Джоар и Али сидят на лестнице — чтобы не мешать. И спросила, не голодны ли они. Али не смогла сдержаться: «Есть лазанья?»

Тогда мама Теда сделала нечто совершенно невероятное — улыбнулась.

— Ты та, которая съела всю мою лазанью? Я всё думала, куда она девается. Мои мальчики никогда особо её не любили.

— Это моя любимая еда в мире, — робко призналась Али.

— Лазанья? — удивилась мама Теда: она никогда не слышала, чтобы девочка-подросток так говорила.

Но та покачала головой и поправила:

— Ваша лазанья.

Мама Теда не знала, куда деваться. Это происходит, если ты не привык к комплиментам.

— Я могу научить тебя, — сказала она.

Али смотрела на неё так, будто ей только что пообещали научить вызывать котят из воздуха.

— Научить меня? Делать… лазанью?

— Это несложно, — улыбнулась мама Теда — и это была вторая её улыбка за вечер: Тед не помнил такого за многие годы.

Она пошла на кухню, Али потянулась следом — и лучшей лазаньи не было сделано ни в том доме, ни в каком другом. Тед и Джоар сидели на лестнице и слышали их смех, потом — как Али говорит о смерти матери, а мама Теда — о смерти папы Теда. Тед давно не слышал, чтобы мама говорила так много.

— Ты очень любила его? — спросила Али.

— Я люблю его очень. До сих пор, — ответила мама Теда.

— Быть взрослым ужасно? — спросила девочка.

— Невыносимо, — призналась мама. — Ты почти всегда и во всём терпишь поражение.

— Кроме лазаньи, — заметила девочка.

— Может, кроме лазаньи. Наверное, поэтому я её и готовлю. Хоть что-то одно, в чём я не плоха, — согласилась мама.

Тут Али сказала — будто делала совершенно объективное наблюдение:

— Вы неплохая мама. В вашем доме всё работает. Свет включается, туалет чистый, и в морозилке всегда еда.