Я подхожу к окну, чтобы бросить последний взгляд. Прислоняю лоб к прохладному стеклу, больше не заботясь о пятнах.

И впервые я понимаю своего предшественника. Потому что я бы не возражал, если бы это стекло разбилось и увлекло меня в падение к смерти на триста пятьдесят футов вниз.

Глава 3

Я остаюсь без работы уже шестьдесят два дня.

Не то чтобы я считал.

Я возвращаюсь сейчас в наш таунхаус после двухчасовой пробежки, за которой последовал час тренировки с весом. У меня осталось еще два месяца действия членства в спортзале, и я, черт возьми, пользуюсь им. Криста намекала, что проводить часы каждый день за тренировками нездорово, но разве может это быть так? Это же физические упражнения. По определению, это полезно.

Кроме того, я должен сохранять энергию для того, когда найду новую работу.

Я промок от пота, когда зашел внутрь, моя футболка прилипла к коже. Август в Нью–Йорке – худшее время для пробежки из–за удушающей влажности, но я все равно это делаю. Мне нравится проверять, насколько сильно я могу себя заставить. Что самое худшее может случиться? Я скончаюсь?

Мы не можем позволить себе постоянно включать центральный кондиционер, но я рад, что он дует на полную мощность, пока я перевожу дух в гостиной. Аромат корицы ударяет в ноздри, и у меня урчит в животе. Все, что я съел сегодня, – это энергетический завтрак (три целых сваренных вкрутую яйца), и я голоден как волк.

Я направляюсь на кухню, где Криста как раз достает противень с печеньем из духовки. Она бросает взгляд через плечо на меня и улыбается.

– Печенье с корицей? – спрашиваю я.

Она кивает, ставя противень на кухонную столешницу, рядом с антикварными металлическими часами, которые мы купили на барахолке прошлым летом. Печенье с корицей – ее специалитет, ее фирменное печенье. Это то, что она делает, когда счастлива, или скучает, или особенно напряжена: она печет.

Позвольте мне рассказать вам немного о печенье Кристы с корицей. Когда вы кладете его в рот, края хрустящие, но серединка мягкая, и оно мгновенно тает, распространяя идеальное сочетание корицы, сахара и масла. Она испекла его для меня на нашем первом свидании, и это печенье было одной из причин, по которой я в нее влюбился. Я понял, что в женщине, способной испечь нечто настолько вкусное, есть что–то по–настоящему особенное.

Она научилась печь печенье у своей матери, с которой я встречался один раз, когда она прилетела из Айдахо, и она именно та женщина, от которой ожидаешь умения печь великолепное печенье. Когда я сделал предложение Кристе, я представлял, как она когда–нибудь будет печь печенье для наших детей точно так же, как ее мать делала это для нее.

Вот жизнь, которую я хочу. С ней.

Я тянусь к печенью, но она шлепает меня по руке.

– Они же только из духовки, обожжешься! – упрекает она меня. – Прими душ, и к тому времени, как ты закончишь, они остынут.

Ей не нравится, когда я потный после пробежки, что справедливо.

– Ладно.

Я поднимаюсь наверх и снимаю футболку и спортивные шорты. Поворачиваю кран в душе на ледяную воду и подставляюсь под струи. Я слышал, что ледяной душ – для психопатов, но я подсел на него, делаю это с колледжа. Это дополнительный выброс адреналина после эйфории от тренировки.

Когда я чист и одет, то спускаюсь вниз, на этот раз урчание в животе звучит еще настойчивее. По пути вниз я прохожу мимо Золотки, которая беззаботно плавает в своей банке. Я подбрасываю ей несколько гранул, хотя Криста говорит, что я ее перекармливаю. Мне невыносима мысль, что она может быть голодной.

Криста выходит с кухни, неся тарелку с печеньем с корицей. Она несет его к дивану, а я следую за ней, как преданный пес. Она ставит тарелку на наш стеклянный кофейный столик и устраивается на диване, поджав одну ногу под себя, как всегда. Я сажусь рядом с ней и хватаю печенье.

Оно чертовски восхитительно, как всегда.

– Есть какие–то подвижки с работой? – спрашивает она меня.

Было глупо думать, что я сразу же найду другую работу в маркетинге. После того, как Уэйн разнес обо мне дурные слухи по всему городу, можете представить, что никто не рвался нанимать меня на сколь–либо значимые должности. Я был вопиюще сверхквалифицирован для той последней работы, на которую подавал заявку, а платили там четверть от моей зарплаты до повышения. Мне даже не ответили.

– Пока нет, – говорю я, стараясь не звучать так же удрученно, как я себя чувствую.

Криста замечает напряжение в моем голосе, наклоняется и обнимает меня.

– Восьмой уровень, – говорю я.

Она сжимает меня сильнее. Это такая маленькая условность, которую мы выработали вдвоем. В первые дни наших встреч у Кристы был тяжелый день на работе, и когда мы встретились тем вечером, и она рассказала мне о своем ужасном дне, я наклонился, чтобы обнять ее. Когда она пожаловалась, что я обнимаю ее недостаточно крепко, мы придумали десятибалльную шкалу, чтобы определять, насколько сильные объятия нам нужны, в зависимости от того, как дерьмово мы себя чувствуем в данный конкретный момент. Я знаю, мы такие милые, что вас сейчас стошнит.

Целую минуту мы остаемся в объятиях, где–то на уровне восьмом или девятом. Она так хорошо умеет точно угадывать нужную мне цифру. Но, конечно, объятиям приходит конец. Когда она отстраняется, у нее между бровей залегает тревожная морщинка.

– Так у тебя хватит денег на расчетном счете на следующий ипотечный платеж? – мягко спрашивает она.

Хватит, еле–еле. Но после этого я в пролете. Я не смогу платить по ипотеке и потеряю таунхаус. И хотя он записан на мое имя, а не на Кристу, она тоже останется без крова. Я стараюсь не думать об этом.