– Я мама Адди, – говорит она. – Чем я могу помочь?

Кензи смотрит то на меня, то на маму. Она тянется и начинает грызть ноготь на большом пальце – плохая привычка, которой, я шокирована, у нее есть, но сейчас впервые замечаю, что все ее ногти обкусаны до основания.

– Можно поговорить с тобой наедине, Адди? – говорит она. – Пожалуйста?

Я смотрю на маму. Она, кажется, не хочет уходить, но в конце концов кивает и поднимается наверх. Есть, наверное, пятьдесят на пятьдесят шансов, что она будет подслушивать наверху лестницы, но я мало что могу с этим поделать. Стены в этом доме и так тонкие.

Как только мама скрывается из виду, мы с Кензи идем в гостиную и садимся на диван. Я сажусь на один конец, а она – на другой. Я не доверяю Кензи. Она устроила мне ад в этом семестре. Могу только представить, что она здесь, чтобы еще больше надо мной поиздеваться, а я совсем, совсем не в настроении.

– Что такое? – говорю я.

– Слушай. – Кензи убирает несколько мокрых прядей за плечо. – Я хочу извиниться за все, что сделала тебе в этом году. Я была стервой, и мне жаль.

Это совсем не то, что я ожидала услышать. Почему она извиняется? И почему сейчас?

И все же в выражении ее лица есть что–то, что говорит, что она говорит искренне. На нем нет обычной самодовольной усмешки. Под красивыми глазами фиолетовые круги, а один ноготь обкусан так сильно, что из кутикулы сочится капля крови.

– Ладно... – Я все еще не уверена, что доверяю ей, но не буду тыкать ее извинениями в лицо. – Хорошо.

– И еще... – Она понижает голос на несколько тонов и смотрит на лестницу, убеждаясь, что мама не подслушивает. – Я просто хотела сказать тебе, что... я знаю.

У меня в животе все переворачивается.

– Что знаешь?

– Я знаю... о тебе и мистере Беннетте.

О нет. Из всех людей, которые могли узнать, она – наихудший вариант. Если Кензи знает, скоро узнает вся школа. И, конечно, полиция. Это будет ужасно. Есть только одно, что нужно сделать.

«Все отрицай».

Я ерзаю на диване.

– Нечего тут знать.

– Нет, есть. – Она впивается в меня своими голубыми глазами. – Ты спала с ним.

Я вижу по ее глазам, что она действительно знает. Она не спрашивает, не выясняет, она знает. Должно быть, она видела, как мы пробирались в фотолабораторию вместе или... Не знаю. Боже мой, это самое ужасное. Самый худший человек узнал о самом ужасном, что я сделала – ну, о втором по ужасности. Интересно, как она узнала.

– Я видела стихотворение, – говорит она.

Это последнее, что я ожидала услышать.

– Что?

– Когда мы были в столовой, и ты опрокинула поднос с едой, – напоминает она. Милый способ описать тот день, когда она швырнула мой обед на пол. – В твоей тетради было то стихотворение. Он написал его и отдал тебе. Ну, знаешь... «Жизнь почти прошла мимо меня, пока она, юная и живая...»

– Замолчи!

Я поднимаю руку, чтобы заставить ее замолчать, пока она не испортила мое любимое стихотворение навсегда. Я никогда не забуду стихи, которые Натаниэль написал только для меня. Я помню каждое слово.

Жизнь почти прошла мимо меня,

Пока она,

Юная и живая,

С гладкими руками

И розовыми щеками,

Не показала мне меня самого,

Не перехватила мое дыхание

Вишнево–красными губами,

Не дала мне жизнь снова.

Я прищуриваюсь в сторону Кензи.

– Откуда ты знаешь, что он написал это стихотворение?

Она снова начинает грызть ноготь.

– Потому что он писал его не для тебя.

– Нет, для меня. Поверь мне.

– Нет. – Она качает головой. – Он написал его для меня.

Глава 74.

Адди

Весь мой мир перевернулся вверх дном. Что? Что происходит? О чем говорит Кензи?

– Он написал его для меня два года назад, – говорит она. – Я... я помню его наизусть.

К счастью, она не пытается снова процитировать стихотворение, потому что мне бы пришлось выбежать из комнаты, зажав уши и крича.

– Я не понимаю, – говорю я. – Зачем он написал тебе стихотворение?

– Потому что мы с Нейтом спим вместе с моего первого курса.

Нет. Нет. Это невозможно. Она это выдумывает, чтобы помучить меня.

Я отказываюсь в это верить.

– Я была в школьной газете, – объясняет она. – Мы оба задержались однажды, пока он помогал мне со статьей, и... мы разговорились. – Она делает дрожащий вдох. – У моего брата тогда был рак. Ну, он все еще болеет, но в ремиссии. У него лейкемия. Ему делали химию, и его постоянно тошнило, и мне казалось, что моей семье вообще нет до меня дела. Знаю, это эгоистично, но...