Дневной свет потоком хлынул на нас, когда я распахнул дверь в холл. Вампирша пронзительно закричала – не только от ожогов, причиненных солнечными лучами, но и от ужаса при осознании своей неизбежной участи.

Я швырнул ее на пол. Лихорадочно огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикончить существо, и наконец увидел около двери какую-то палку. Тем временем Сара-Энн умудрилась подняться на ноги и накинулась на меня. Мы оба повалились наземь, сцепившись в отчаянной схватке. Вампирша шипела, скалила клыки, но укусить так и не сумела. Предчувствуя победу, я сражался с небывалым остервенением и не давал пощады противнице.

А в ней явно происходила какая-то внутренняя борьба: после нескольких минут нашей безрезультатной схватки она вдруг захихикала как сумасшедшая.

Изловчившись, я схватил палку и попытался вонзить ей в грудь.

За дни, проведенные в подвале, я все-таки изрядно ослабел, и мой первый удар оказался неудачным. Острие палки оставило царапину, но кожу не проткнуло.

Вампирша завизжала от злобы и досады.

– Подожди! – выкрикнула она. – Постой!

– Сара-Энн, – хрипло сказал я. – Я должен это сделать. Должен освободить тебя.

– Джонатан… – проговорила она, и я увидел, что между зубами у нее сочится кровь. – Он сейчас придет…

Она снова издала дикий вопль, потом опять обмякла, а в следующую минуту ее лицо изменилось прямо на моих глазах. То есть сами черты остались прежними, но приобрели совсем другое выражение, словно в нее вселился некий посторонний разум.

– Мистер Харкер.

Голос, исходивший из рубиновых губ милой Сары-Энн, был хорошо мне знаком, хотя я уже много лет его не слышал. Возможно ли забыть это европейское пришепетывание, эти резкие гласные и жесткие согласные?

Я хоть и с трудом, но сохранил самообладание. Одной рукой придавил мисс Доуэль к полу, в другой покрепче сжал кол. Старый дьявол, эта квинтэссенция зла, кощунственно говорил со мной через уста женщины.

– Мистер Харкер, давненько мы с вами не виделись.

– Граф, – ответил я со всем посильным спокойствием. – Не могу сказать, что я рад встрече.

– Знаете, мистер Харкер, мне совершенно не понравилось, как мы с вами расстались много лет назад.

– А я всегда считал, что вы получили по заслугам.

Лицо девушки мгновенно исказилось гримасой ярости.

– Глупец! Да как вы посмели пойти против меня? Но разве я не сказал, разве не пообещал всем вам, что отомщу?

Я не мог заставить себя отвести взгляд.

– Вы много чего говорили, граф. Едва ли можно ожидать, что я помню каждое ваше слово.

Древнее существо рассмеялось через гортань Сары-Энн, что производило совершенно омерзительное впечатление.

– Теперь ваш профессор мертв. Ваш психиатр сошел с ума. Твоя любимая женщина на моей стороне. Твоя страна добровольно отдалась под мою власть. А мальчик – мой сын! – скоро встанет по правую руку от меня.

Больше я не мог выносить этого.

– Я приду за тобой, – сказал я. – И убью тебя снова, граф. Убью столько раз, сколько потребуется.

С этими словами я вонзил кол в грудь Сары-Энн. Она вскрикнула, коротко содрогнулась, вздохнула и покинула земной мир. Когда она умерла настоящей смертью, ее черты преобразились и я вновь увидел перед собой милую невинную девушку, которую столь высоко ценил.

Я поцеловал ее. Всего один раз, клянусь. В прелестные пунцовые губы.

А затем без всякого сожаления отрубил ей голову. Для чего мне потребовались значительные усилия и пять ударов тесаком. Однако это мера необходимая. Более чем необходимая. Священная.

Теперь Сара-Энн свободна. Она на небесах с ангелами.

Мне многое предстоит сделать. Я должен найти своего сына. Должен спасти свою жену. И должен сделать все возможное, чтобы стереть с лица земли это исчадие ада.

9 февраля. Поймал себя на том, что часто размышляю об искусстве обольщения. Не то чтобы я предавался каким-либо плотским утехам в последнее время – такой возможности я был лишен задолго до того, как знакомый облик Габриеля Шона сменился обликом Трансильванца. Скорее на подобные размышления меня наводят многочисленные победы графа.

Как хорошо знает любой успешный соблазнитель (а на заре девяностых я по праву мог считаться выдающимся представителем такой породы), всегда следует исходить из предположения, что вероятная добыча на самом деле хочет покориться твоей власти, даже если вслух решительно утверждает обратное. В глубине души она жаждет потерпеть поражение, отказаться от всякой самостоятельности, полностью отдаться чужой воле. В действительности такое тайное желание, такое подспудное стремление к капитуляции наиболее свойственно людям, которые изо всех сил изображают твердую независимость и самым категоричным тоном заявляют о своей несгибаемости.