готового терпеть полгода, прежде,

чем выставить студента под ружье.

– Фамилия?

Я сделал шаг вперед.

– Байка...

– Не слышу, громче!

– Байкалов, говорю!

Он отыскал меня в своих записках.

– Опять студент?

– Студент.

– И курс второй? Ну, развелось вас. Стоит

поблажку дать, и все, как тараканы,

полезли в щель. По мне бы,

от материнской титьки - сразу в строй.

Чтоб знали жизнь. - Пока он излагал

основы своего жизнеустройства,

моя повестка перекочевала

из общей папки в тоненькую стопку

отложенных. - Весной придешь. Учись.

Фамилия?

Я тихо вышел,

сперва из комнаты, потом спустился

по лестнице военкомата

и быстро перелез через забор...

Гиппиус любила повторять:

Если надо объяснять,

то не надо объяснять.

Мои сомнения смешны. Случилось все

так, как должно было случиться,

иначе быть, наверно, не могло.

Так что ж меня не оставляет чувство,

что вот я оглянусь, а сзади 

предвечный холод, мрак и пустота?

(октябрь - ноябрь)

III

Огонь холодной осени угас.

Деревья

хрупкими ветвями

чернеют, как на пепелище,

под небом декабря.

Ни снега, ни зимы,

лишь дождик мутный

кропит зловонный край и неприютный.

Потом замерзнет все: и небо, и земля.

Застынет время, будет только холод...

Не все так безысходно. Впереди

и Рождество, и Святки до Крещенья...

И вот поэт, вдруг замерший в смятенье,

сказал или подумал: в самом деле,

год миновал, и снова снег идет.

Зима не время года. Мы живем,

приемля скользкий лед и снег с дождем,

идем по льду, не оставляя следа,

и радуемся праздникам. Умрем,

растает лед, вернется день вчерашний,

с ним прежнее тепло, уют домашний,

забытых детских сказок торжество.

Зима не забывает ничего...

И никого не отпускает...

Растут сугробы, время тает.

Замерзли, наконец, слова,

и воздух обратился в снег.

Зима. Одна зима на свете,

или одна зима на всех.

(декабрь)

IV

Как мысли черные ко мне придут,

откупорю шампанского бутылку

и томик Пушкина раскрою наугад...

Хоть мысли черные, как видно,

не мне приходят одному,

но Пушкин не для всех лекарство.

Недуг (так склонен я определять

то состоянье человека,

в котором Богом данный Дар

он обращает не к вершинам

прекрасного, но прочь от них)

стараются представить нормой, объявляют

развитие его (недуга)

едва не смыслом творчества. Скрывая

в словесных играх ("Смысла нет ни в чем",

"Дурное и прекрасное едины,

их невозможно разделить, и значит,

они амбивалентны, подменяя

друг друга") грозные симптомы.

Пусть я кругом неправ, но красота,

как смысл дана нам Богом,

дана как цель, дана как идеал.

И творчество - единая возможность

для человека ближе стать к Творцу.

(декабрь)

Мне раз приснилось (это было

не так давно, чтобы забыть),

как в длинном узком коридоре

хранятся книги (почему

не в комнате, или не в зале,

не спрашивайте). Стеллажи

тянулись в синем свете ламп,

холодной стройностью пугая

вошедшего, но я на них

не мог найти

ни номеров, ни алфавита,

ни прочих признаков системы.

Системы не было, а книги

хранились там без переплетов.

Тетрадки сшитые стояли вперемежку,

шокируя разнообразием форматов

и гарнитур. И вот, зачем-то начал я

их складывать. Тетрадь к тетради.

Работы было много, но она

мне не казалась сложной.

Ведь невозможно спутать Данта

ни с кем, а Фауст, хоть и был

рассеян, как евреи Титом,

но словно сам ложился лист к листу.

Я собирал за полкой полку.

Уже сложился Гессе, Бунин

и Фолкнер подошли к концу,

Шекспира пьесы стопками лежали,