– Надеюсь, - хмыкнул Байкалов, - мне сейчас только проблем с солдатами не хватает. В своих сегодня чуть не утонул. - А про себя подумал, что хоть и не утонул, но еще и не выплыл.

– Слышал, вы с Царенко к прокурору сегодня ездили.

– Ездили с Царенко, а вернулся один. Серегу на губу вернули.

– За самоволку?

– Да не за самоволку. За нее статьи нет, это не уголовное преступление. Он свои пять суток за самоволку отдохнул уже. За кражу. Хотя какая тут кража. Вернувшись, всю одежду в тот же мешок и сунул бы.

– Но ведь тогда и тебя должны... должно коснуться.

– Коснется, наверное, только пока не ясно как. Штука-то вся в том, что на мои действия статья есть, а если его вдруг посадят, то есть тем более. Прокурор же ограничился предостережением. Иди теперь знай, что думать.

Они медленно поднялись в казарму.

– Юрик, - поймал Антон Кузя, выходившего из сержантской комнаты, - я не пойду на ужин. Отведешь роту.

– Простудился я, - заныл Кузь, - знобит всего.

– Не валяй дурака, - оборвал его Антон, - сходишь, поешь заодно.

– Слушай, - дернул его за рукав Стрельцов, - я бы тоже на ужин не ходил.

– Есть не хочешь? - удивился Антон. - На второй-то неделе службы?

– Курочкин с КПП принесет.

– Наверное принесет, - рассмеялся Антон, вспомнив объемистые щеки Курочкина. - Пошли в каптерку. Подождем его там.

XIV

Антон попросил Рандекявичуса запереть их на ключ.

– Устраивайся, - сказал он Стрельцову, набрасывая в углу бушлаты в кучу, - они придут не раньше, чем через час.

– А зачем мы закрылись?

– А зачем нам лишний раз офицерам глаза мозолить? Кроме того, каптерка должна быть закрыта, когда рота ужинает. Так что все по правилам.

Антон лег на бушлаты, сваленные кучей в углу, и укрылся шинелью. Стрельцов сел на подоконник. Окна каптерки выходили на Олимпийскую деревню.

– У меня в Очаково двое знакомых живут, - сказал Стрельцов. - Сколько раз сюда ездил, не знал, что тут часть. Внимания на этот забор никогда не обращал.

– Я думаю, половина живущих в тех домах, окна которых ты видишь, о нашем существовании не подозревают. Просто не обращают внимания. Для них это белое пятно.

– Забавно, - засмеялся Стрельцов, - можно посмотреть на это и с другой стороны. Будущее лежит перед нами. Лежит открыто, вроде бы не таясь, но мы его не знаем и не узнаем, пока оно хищником не разинет свою пасть, и не проглотит нас.

– В таком случае, - проворчал Антон из-под шинели, - процесс реализации возможных событий есть процесс постоянного пищеварения.

– Ого, - поразился Стрельцов, - формулируешь, как для устава.

– И наша роль в нем, - продолжал Антон, - роль пищи, продукта съедаемого.

– На самом деле все не так безысходно. Я могу судить здесь только по себе, но о большинстве событий в моей жизни, действительно важных, я так или иначе был предупрежден. Чаще всего мне снились последствия. Мелочи, детали обыденной жизни. Только определить по действию, происходящему во сне, по ситуации в которую попадаешь, - что же должно было (или будет?) случиться, чтобы такая ситуация могла состояться, просто невозможно, да и в голову не приходит заниматься этим.

– Запутано сказано. Тем более что будущее творится в течение каждого мгновения настоящего.

– Знаешь, как я попал в армию? Забавный был случай. Меня вызвали в военкомат в конце сентября. В Киеве осень вообще очень красива, но конец сентября - начало октября хороши особенно. Москва к этому времени залита дождями, а в Киеве только заканчивается бабье лето. Нежное и очень лирическое время.

– "И сторожа кричат протяжно: "ясно!.."

А далеко на севере - в Париже"...

– Примерно так, - засмеялся Антон и продолжал. - У нашего военкомата есть небольшой плац. Посреди него в тот день стоял стол, и к этому столу тянулась очередь. За столом сидел лысый, вспотевший отставник, который выдавал повестки. В очереди передо мной стоял парень с физфака. Я мало его знал, он поступил на год позже меня. Обычно хорошо запоминаются те, кто старше. С младших курсов я и в лицо-то мало кого помнил. Когда подошла его очередь, отставник спросил, на каком он курсе учится. Тот ответил, что на втором. Тогда его повестка была отложена в сторону, и отставник отпустил парня до весны, до окончания второго курса. Следующим был я. Мне задали тот же вопрос. Никаких документов кроме повестки на столе не лежало. Я мог бы сказать, что учусь на втором. Результат такого ответа был мне известен, но я решил, что третий курс ничуть не хуже второго, заканчивать его ведь тоже надо. Кроме того, я точно знал, что первокурсников, только что поступивших в вузы, забирали осенью, не задавая никаких вопросов.

– И ты ответил, что учишься на третьем.

– И проиграл. Мне сказали, что я уже полгода как должен служить и через две недели я был здесь.

– Не думаю, что могло случиться иначе. Ошибившись в тот раз, военкомат мог исправить ошибку на следующий день или на следующей неделе, и ты оказался бы здесь все равно.

– Возможно. Я слабо верю в гуманность случая.

– Кстати, о случае. Что произошло сегодня с твоим другом Царенко? спросил Стрельцов.

– Произошло не с ним, а со мной, хоть и кажется это странным. Прокурор точил зубы на нас обоих. Только меня из его клыков вытащили, а его нет.