— Ты солгала… девке, — заговорил он наконец. Теперь голос был осипшим. Словно инструмент, которым давно не пользовались, окончательно разладился и теперь не желал служить владельцу.

— Ты многое можешь сделать с человеком… И крови у тебя на руках… столько… Хмуришься?.. Только мертвому… тебя можно не бояться… А мне… умереть… не дала… тянешь… удовольствие…

На самом деле Гилота хмурилась потому, что разбирать шелестящую и прерывающуюся речь было сложно. Но что-то подсказывало ей, что человеку, настроившемуся умереть, растолковывать такие мелочи — тщетная затея. Поэтому она лишь развела руками.

— Прости меня, я слишком зла и впредь постараюсь укоротить язык.

Она понимала, что не может сказать ничего, чем бы сам мужчина не мучил себя в последние годы, о чём бы ни думал, о чём ни сожалел, пока на сожаление и горе ещё оставались силы. У него было много времени, чтобы круг за кругом погружаться в личную преисподнюю. Но почему-то было слишком сложно себя осадить. Что это? Неизбывная обида на то, во что превратился её чётко выстроенный мир?

Мужчина закашлялся, выдавил с трудом:

— Ты не зла… ты — зло.

Гилота даже улыбнулась. Разум, способный в таком состоянии сочинить игру слов, ещё нельзя считать потерянным в Бездне.

— Выпей, — сказала она, вновь предлагая стакан и подкладывая ладонь ему под затылок.

— Что… это.

— Тебе нужно попить.

Мужчина отвернулся.

— Что это, — повторил он упрямо.

— Дурман, — ответила Гилота, почувствовав, что всё это начинает её донимать. — Уснёшь на время, ничего страшного.

— Что… ты делаешь… Оресия.

В его голосе отчётливо сквозило отчаяние.

— Это не моё имя, меня никогда не звали так на самом деле, — сказала Гилота и добавила мягко: — Я не сделаю ничего дурного, всего лишь облегчу твои страдания. Не бойся, Томас.

— Так… больше… не зовут… меня.

— Ладно, и я не буду до времени, — легко согласилась Гилота. — Как бы там ни было, ты должен выпить, что дают. Иначе придётся влить пойло силой. Не бойся, храбрый рыцарь. Ведь ты когда-то не боялся ничего, или мне просто так казалось?

Мужчина обмяк, прикрыл глаза.

— Я… трусливый пёс и…

Договорить ему Гилота не дала — заставила разжать челюсти и влила сонный отвар в рот.

— Вот и всё.

— Всё… — эхом повторил мужчина.

Его взгляд блуждал по комнате, следил за тем, как Гилота уносит бинты на стирку, поправляет мягкую подстилку на столе, подкладывает в изголовье маленькую подушку, приносит десяток свечей из красного воска, камни в бархатных мешочках, длинный нож… Глаза мужчины сделались мутными, тело расслабилось. Гилота протянула руку и закрыла ему веки.

С улицы не доносилось ни звука, и старый дом спал, погружённый во мрак. Но люди, лежащие в своих постелях, до недавнего времени тихие и умиротворённые, словно почувствовав что-то, застонали во сне, когда Гилота замкнула магический круг, и по невидимому обычным взглядом миру разлилось ощущение опасности.

Гилота взобралась на стол, уселась, оседлав бёдра мужчины. Провела кончиком ножа по левой ладони, потянулась, тесно прижимаясь к телу, положила истекающую кровью руку мужчине на лоб и произнесла приказ на языке, который уже сотни лет использовался лишь в такие, дурные ночи.

Глаза мужчины распахнулись, залитые чернильной темнотой.

***

Солнце ещё видело последний сон за далёким горизонтом, когда в двери городского дома Эреварда Орла Прима настойчиво постучали. Заспанный слуга, обещая беспутному гостю всевозможные кары, отворил дверь, посветил фонарём и отшатнулся, быстро бормоча извинения. За порогом стояла девица в чёрном плаще с капюшоном и держала в руках свёрток. Слуга слишком хорошо её знал, это была ведьма, с которой зачем-то спутался хозяин.

— Мне нужен твой господин, — сказала девица.

Поднятая, как по тревоге, кухарка принялась готовить хозяйское варево для поднятия бодрости, служанки разжигали свечи в малой гостиной.

Гилота по приглашению лакея уселась в резное кресло с высокой спинкой, устроила свёрток на коленях. С неудовольствием осмотрела интерьер гостиной, изобилующий узорчатыми тканями, завитушками, блестящими безделушками. Совершенно не вписывалась сюда лишь большая картина в слишком богато украшенной раме. Впрочем, это было ровно то, что она ожидала увидеть. На фоне тёмного грозового неба как яркий жемчуг блестели начищенные доспехи трёх воинов. Лица гладкие, куда глаже, чем были в жизни, не тронутые усталостью, шрамами, первыми приметами старости. В раму были инкрустированы пластинки с именами, буквы которых не удалось бы разглядеть из кресла. Неважно, ведь Гилота могла назвать их по памяти.