Роберт хватает меня за волосы и тащит по полу туда, где лежит Костя. Почему я всегда считала Роберта интеллигентом? Из-за дорогих костюмов или наманикюренных ногтей? Это была просто оболочка.

«Живой я от сюда не выйду», — проносится в голове.

Болит голова, кожа головы, щека. Кажется, я одна сплошная боль. Ступни околели. Силы покидают меня. Куда мне тягаться с молодым, озлобленным мужиком? Да и за что мне теперь бороться? Делаю вдох, чтобы последний раз закричать, как вдруг слышу голос Федорцова. Хрустит стекло. Кричит Аня. Я отстраненно рассматриваю межплиточные швы.

«Я и не знала, что Марк может так материться», — думаю я и отключаюсь.

28

Неделю спустя

— Инга, если ты не будешь есть, то тебе будут вводить питание внутривенно. И не делай вид, что ты спишь. Я в пять лет лучше притворялся, чем ты сейчас.

Распахиваю глаза.

Федорцов стоит надо мной в обожаемом им костюме-тройке и хмуро взирает на мою опухшую физиономию сверху вниз. На тумбочке рядом с больничной койкой стоит благоухающий букет полевых цветов. И где он их только нашел под конец осени? Мелкие ромашки напоминают мне о доме. Когда под вечер спадала знойная жара, мы с бабушкой ходили в поле за нашей коровой Зорькой. Там росли такие же цветы. Пахло пряными травами. Такое далекое воспоминание, как будто не из этой жизни.

— Это тонкий намек, что я никого не хочу видеть. — Я натягиваю одеяло на голову, но оно тут же ползет вниз — Федорцов тянет его одной рукой, вторая — все также покоится в кармане брюк.

— Я понимаю, — чуть мягче говорит он, — ты проживаешь очень тяжелый период, но не нужно закрываться и делать это в одиночку. Ты знаешь, что это показатель слабости, а не силы? Хотя, у нас принято думать наоборот.

— Оставь меня, пожалуйста. — Я отворачиваюсь от него.

Марк еще какое-то время стоит за спиной, а потом выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Слышу, как он разговаривает в коридоре с медсестрой. Его голос ровный и интонации вежливо-повелительные. Я закрываю глаза и натягиваю на себя одеяло с легким запахом медикаментов.

Я уже давно могла бы выписаться, но Марк настоял на моем нахождении в клинике. Я сама невольно поспособствовала его решению, запустив в приходящего психолога подушкой. Он, конечно, ни при чем, но я не понимаю: зачем лезть к человеку в душу, когда там пепелище. Руины, из которых больше невозможно ничего построить. Любая фраза кажется полнейшим абсурдом и пустословием. Мамы нет, Насти — тоже. В чем смысл, если моя жизнь — череда сплошных потерь?

Физические травмы прошли достаточно быстро. Марк, не дожидаясь скорой, сам отвез меня в клинику с переохлаждением, легкой травмой головы и выбитым плечом.

В тот злосчастный вечер я пришла в себя в кабинете Лидии Владимировны. Она не хотела поднимать шумиху во время открытия, поэтому дальнейший процесс проходил тихо, чрезвычайно деликатно и исключительно по настоянию Марка. Мне кажется, если бы не он, то Федорцова спустила бы дочери все с рук.

Правда, Аня и так осталась не при делах. Роберт полностью взял всю вину на себя. Сейчас ему предъявляют умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью. Обвинение настаивает еще и на похищении, но нанятый Аней адвокат-цербер отобьет его. Я в этом уверена. Скорее всего, Дельфин отделается условным наказанием.

Где Настино тело, я так и не узнала: Аня и Роберт молчат, чтобы не усугублять свое положение. Впрочем, доказать их косвенную причастность к Настиной смерти будет практически невозможно. Вот такой расклад получился.

Костя, кстати, отделался сотрясением. Мира голосила на весь кабинет, что ее папа всех посадит. А потом увела Костю с собой. Ее многолетняя мечта сбылась — они теперь вместе. Я никогда его не прощу и, надеюсь, что больше не увижу. Тем более, что оставаться в этом городе я больше не собираюсь.

— Ну, как вы, голубушка? — Заходит в палату пожилой доктор в маленьких круглых очках.

— Я домой хочу.

— Только после того, как снимем фиксирующую повязку. Вы уж потерпите. — Он делает мне укол и продолжает размеренным, тихим голосом. — Вы поспите, милая, сон лучший лекарь, а я попрошу медсестру вам витаминки прокапать. — Он поправляет одеяло и уходит.

В оконное стекло начинает стучать дождь. Я отстраненно думаю, что теперь навсегда обречена продолжать вереницу одиноких праздников: Новый год, День рождения, восьмое марта. Окончание института и смену сезонов года. Прикрываю глаза, чтобы успокоить тревожный мозг и проваливаюсь в сон.

Мне снится Настя, она в белой сорочке стоит посередине пустой комнаты, которая медленно наполняется водой. Вода мутная, на ее поверхности плавают кувшинки и водоросли. Уровень воды поднимается все выше и выше. Вода достигает Настиных колен, доходит до пояса, плеч. Я вижу ее глаза, наполненные ужасом, а потом рыжую макушку, скрывшуюся под водой, как затушенное навсегда пламя.

Резко просыпаюсь.

За окном темно. В палате только мягко светит торшер. Марк сидит в кресле, положив ногу на ногу. Руки спокойно лежат на подлокотниках. Электронные часы на подоконнике показывают четыре утра.