Саймон усмехнулся.

– Да-а-а, так же, как отец. – Саймон призадумался, вспоминая неприятные эпизоды своей жизни. – Однажды, когда я был мальчишкой, я прибежал с улицы домой. Довольный и ни о чем не подозревавший. Мне всегда нравилось большое пространство в доме: по-королевски огромные коридоры, комнаты. Будучи маленьким ребенком, все предметы для тебя будто увеличиваются в несколько раз. Я щеголял по просторным аллеям дома и вдруг услышал крики. Пройдя дальше, я расслышал голоса родителей. Я был близок к той двери, за которой происходил скандал. Кэтрин кричала на отца: «Ты ничтожество! Ты и твой сын! Будь у меня выбор, я бы отдала его в работный дом или выбросила в Темзу. Ненавижу тебя и эту простушку с ее маленьким отпрыском!» На тот момент я почувствовал к ней только отвращение. После этого меня как отрезало от нее. Больше я не старался подступиться к ней или завоевать ее внимание.

– Простушку? Она имела ввиду Фелицию?

Саймон горько пожал плечами.

– Тогда я думал, она говорила про Изабель. Она всегда относилась ко мне как к родному сыну. Всю любовь и заботу я получил от нее. По этой причине, я думал, Кэтрин злилась на нее.

Оливия сжала руки Саймона. Она жалела его, но не хотела это показывать. Мужчины не любят, когда женщины видят их слабость и начинают жалеть, прижимать к груди, словно маленьких мальчиков. Оливия как-то слышала, что если женщина увидела мужчину сломленного и слабого, то он обозлится на ее за это. Им нравится всегда казаться сильными, отважными и крепкими, но как только эта видимость рушиться, они исчезают. Оливии не хотелось проверять эту теорию, поэтому сдержит свои чувства.

– Расскажи мне, малышка, что ты делала в оранжерее с Шарлоттой Уоррен? – В памяти Саймона вернулся эпизод, когда Шарлотта убегала из оранжереи. – Было непохоже, что вы говорили о плохой погоде или предпочитаемом цвете ткани этого сезона.

Оливия напряглась в его руках. Но в конце концов она сделала все, что могла. И если Саймон соберется ее осудить, то это будет незаслуженно, но она скажет правду. Оливия повернулась к нему лицом, заглянув прямо в родные голубые глаза.

– Истерики Шарлотты заставили, чтобы я попросила у нее прощения, и я сделала это. Меня обеспокоила ее тревожная реакция тогда. Это заставило меня пересилить себя и извиниться, дабы не произошло ничего ужасного.

Лицо Саймона выражало изумление, смешанное с восхищением. Однако через минуту оно стало непроницаемым.

– Это очень благородный поступок, достойный леди, - сказал он. – Она оценила его?

«Этой капризной девчонке было слишком сложно что-либо оценить или понять».

– Нет, она выслушала меня и сказала, что ей не нужны мои извинения. Она выбежала из оранжереи, как пуля из пистолета. Я даже не успела ничего сказать.

– Это ничего. Ты сделала самое главное, а остальное уже на совести Шарлотты. Ты правильно поступила. Быть может, это позволит ей осознать, что некоторые вещи в принципе невозможны.

Саймон был прав. Оливия не может контролировать все. Некоторые вещи зависят не только от нее, но и от других людей в том числе. Вот если бы Саймон еще это понимал, тогда он перестал бы пытаться сделать все по-своему, включая заранее расписанную женитьбу на Оливии.

Что будет, когда через пару дней Оливия отправится домой? Все закончится. Она исполнит свою мечту – станет художником, будет жить вдали от мирской суеты, где нет ограничений света и его запретов. Оливия станет вольна делать то, что хочет. И не будет осуждений насчет сегодняшнего платья или неверно сказанного слова. Не нужно будет ходить на званые ужины или приемы, балы с толпами едва знакомых людей. Все это сгинет в прошлое. Как и Саймон.

За все дни, проведенные вместе, они смогли сблизиться. И не как друзья, но нечто большее. Оливия призналась, что он нравится ей. С его стороны это также очевидно. Горящие огоньки в голубых глазах ясно говорили, что Саймон хочет ее. Он не видел в ней ничего предосудительного, как другие. Саймон даже восхищался ее красотой, которой, по ее мнению, она не обладала. И Оливия верила его словам, принимая за чистое небо без тени облачка.

Она заметила за собой некую странность: когда они с Саймоном расставались, уходя каждый к себе, она грустила. Ее чувства к нему в разлуке заставляли ощутить необычайную, неведомую ранее тоску. При мысли о том, что Оливия уедет, разлучившись с Саймоном, горький ком подступал к горлу. Она отправится навстречу своим мечтам, оставив Саймона и все то, что между ними произошло.

Оливия сидела поздним вечером в гостиной, наблюдая, как все гости мирно пили чай на диванах и креслах за бурным обсуждением. Наверное, беседа шла о плохой дождливой погоде, о радости пребывания в поместье герцога Лендского или о любой другой банальности. Но она была далеко отсюда. До того момента, пока краем ушка не услышала имя Саймона.

– Герцог Лендский, как я говорил, - лорд Джекинсон отхлебнул глоток чая, - несколько суров. Это заметно по его колючему взгляду. И я ни в коем случае не осуждаю, просто констатирую факт. Его светлость сам не свой в последнее время. Слишком он задумчив, а иногда мрачнее тучи.

– Ты преувеличиваешь, дорогой.
– Тучная леди Джекинсон хлопнула веером тыльную сторону ладони мужа. – Взгляд его светлости суров оттого, скорее, что справедлив. Несомненно, он обладает лучшими человеческими качествами. Например, я могла бы сказать, что его светлость еще и понимающая личность.

Оливия откинулась назад, скрестив руки. Что за чушь они говорят! Саймон совершенно не такой. Он не всегда может быть понимающим человеком, как, например, с Оливией. Он не хочет принимать ее позицию своих стремлений и целей.