***

Парень, похожий на Джоша Хэмилтона. Полный, забитый битком, зал. Люди шумят и молчат, ожидая самого крупного и самого интересного боя последнего времени. Может быть, даже последних лет. Кто-то уже пьян, но даже те, кто пьян, смотрят на ринг, на Джоша Хэмилтона, выступающего с предварительной речью, разогревающего толпу. Его голос звенит, уходя к высокому потолку бойцовского клуба, туда, где горит единственная белая лампа, пока во всем другом пространстве царит мрак.

Я наблюдал за этим, стоя в коридоре для бойцов. В одном из коридоров, двери которых увидел в первый раз придя сюда в качестве зрителя. Тогда я не знал, куда ведет эта дверь. Теперь я знаю.

В коридоре мы стояли одни. Зоя, Петрович и Дед уже были среди зрителей, в первом ряду. Огонек положил руку мне на плечо.

— Не буду желать удачи. Иногда мне кажется, что это звучит как-то фальшиво и говорится не для близких людей.

— Да, наверное.

— Бей так, как ты умеешь бить, поднимайся так, как ты умеешь подниматься. Ты капитан своего тела. Не забывай об этом.

— Спасибо, Огонек.

— Пойдем.

Джон Хэмилтон назвал наши имена, и мы вышли. Толпа, как и всегда, превратилась в бушующее и шумное море. Через некоторое время я оказался на ринге. Хэмилтон говорил. Я закрыл глаза. Через две минуты море вокруг снова обрушило волны, и я понял, что на ринге оказался Кронштадт. Глаз я не открыл, и ведущий продолжал говорить.

— Знаете, — выдохнул он, — я уже давно являюсь голосом этого бойцовского клуба. Было много прекрасных бойцов и боев, которые останутся с нами надолго. Но, ей Богу, мне кажется, что этот бой останется с нами навсегда.

Человеческое море согласно зашумело.

— Не будем тянуть. Удачи вам, парни.

Хэмилтон покинул арену.

— Да начнется бой!

Пол едва ощутимо дрожит. Не ясно, отчего и почему, да и значения, наверно, не имеет. Белый свет падает на меня, но я его не чувствую. Не знаю, почему. Возможно потому, что и не должен. Иногда свет — это просто свет. Голые ступни твердо стоят на полу. Рукава джинс, не особо широких, касаются икр. Спокойствие наряду с напряжением превращаются в нечто большее. Превращаются в адреналин.

Столкновение с Кронштадтом произошло через несколько секунд после того, как Хэмилтон объявил бой. И сразу же я понял, что северный боец изменил свою технику. Он не действовал как Майк Тайсон, группируясь и нанося сокрушительные удары вблизи. Не действовал как Мухаммед Али, не подпуская к себе, выпуская четыре десятка ударов за десять секунд. Не действовал как Флойд, нанося удары тогда, когда этого совсем не ждешь. Мурманский боец будто взял методику Артуро Гатти, и в тот момент, когда я это понял, то также осознал и то, что стал его Микки Уордом. Вопрос состоялся лишь в том, кому достанется победа в этом матче.

Не стараясь увернуться от двух ударов по лицу, Кронштадт принял их, посмотрев мне в глаза. А затем пошел на меня вперед, наплевав на защиту, мощными руками разрезая пространство передо мной. Иногда пространство заменялось моим лицом. Несмотря на то, что это было больно, отчасти это даже не чувствовалось.

Нырнув в один из его замахов противнику под руку, я выскочил перед ним и попал ему ровно в подбородок. Через мгновение мурманский боец с грохотом оказался на земле, и толпа взревела.

Но, несмотря на то, что по правилам бойцовского клуба оказаться на земле было чертовски хреновым делом, не всегда это означало поражение для упавшего. Это не стало поражением и сейчас. Дмитрий выплюнул кровь и поднялся, снова посмотрев мне в глаза. Я не мог понять, что выражал его взгляд. Времени на то, чтобы в этом разобраться, у меня тоже не было. Через несколько мгновений он снова атаковал, и толпа взревела, когда он врезал мне по лицу так, что из носа хлынула кровь. И это было очень плохо, потому что через несколько минут я мог потерять сознание от резкой потери крови в совокупности с другими факторами — с разбитой носоглоткой, например.

Это значило, что времени больше не было, и мы снова вцепились, нанося удары друг другу по корпусу, пытаясь защититься, когда это было возможно, и вбивая друг в друга кулаки тогда, когда это возможным не представлялось.

А потом наступил момент, который отчасти перевернул мое сознание, потому что понял я его гораздо позже. Впрочем, на тот момент, когда я это понял, никакого значения это больше не имело.

Кинувшись вперед, я толкнул Кронштадта в плечи и дважды ударил его по плечам. Он провел контратаку, дважды врезав по мне — один удар прилетел по лицу, а другой над ухом. Неожиданно тело пронзила острая, кричащая боль, а затем мир будто стал в разы медленнее, и я снова встретился с противником взглядом. Глаза у него были серые и темные, и, наверное, многое можно было бы по ним прочитать. Но не в этот день. Встав ровно и занеся все тело для рывка, я ударил его в челюсть и теперь он упал еще громче предыдущего. И больше не поднимался.