Мужчина, словно чувствуя волнение, положил руку мне на плечо и повел в сторону, к обрыву. Послушники остались позади.

— Чем она больна?

— Я не знаю названия болезни. Она... Сейчас редкая, но вы, думаю, должны о ней знать. Ее разработали нацисты во время Второй мировой войны. Она затмевает разум, повреждая мозг: он, в свою очередь, постепенно умирает, и остальные органы перестают работать.

Монах в мгновение ока нахмурился. Затем мы встали у пропасти.

Синее небо простиралось до самого горизонта, откуда мы сюда прилетели. Белые облака неспешно ползли по нему, уносясь куда-то вдаль. Леса стояли молча, и на секунду у меня возникло чувство, будто они тоже слушают наш разговор.

— Да, я знаю об этой болезни. От нее погибла моя мать, когда я был еще ребенком.

— Мне очень жаль.

— И мне. Несмотря на ту философию, которую я преподношу моим ученикам, в основе которой лежит буддизм, от этой вещи мне до сих пор становится печально, — монах вздохнул. Затем сказал: — Я думаю, можно стать самым настоящим буддистом или стоиком, обретя максимальное спокойствие в общности, а хладнокровие — в частности. Но от некоторых вещей нам, возможно, никогда не избавиться: они будут печалить наши сердца до конца отведенных дней. Потому мы и вздыхаем на смертном одре с облегчением — боль больше не будет мучить. Потому что и нас не станет.

— Вы сможете ей помочь?

— Я должен осмотреть ее. Это сильная болезнь, молодой человек. Где вы остановились?

— В маленькой деревне к юго-западу отсюда. Я вышел оттуда на рассвете.

— Деревня Плакучих Ив, — мужчина кивнул. — Я понял где это. Если выйдем через час, то к восходу солнца доберемся.

— Мы можем отправиться хоть сейчас.

— И верно, — мужчина улыбнулся. — Но вы должны хоть немного передохнуть и поесть, а мне нужно собрать вещи. Идите к моим ученикам, они все сделают. Встретимся здесь через час — мне еще нужно назначить старшего на время отсутствия.

— Спасибо.

— Не за что. Пока еще не за что.

***

К моменту, когда мы двинулись обратно, над Японией растеклась ночь. Мириадами звезд она глядела на нас, бредущих лесистыми холмами и оврагами на юго-запад, к Деревне Плакучих Ив, порой они часто и быстро мигали, будто показывая нам какие-то космические сигналы, но еще чаще сверкали безмолвно и недвижно, разгоняя вселенское пространство. К наступлению тьмы мир будто стал более живым, чем был при свете дня: невооружённым глазом можно было заметить белок и бурундуков, бегающих по ветвям тонких и толстых ветвей. Птицы, белые и синие, прятались среди зеленых листьев. Когда мы подобрались к устью реки, то услышали кваканье лягушек, царивших в густых зарослях бамбука и тростника. Мир ожил, а с ним оживали и надежды, царившие в моем сердце. Точнее сказать, надежда.

— Вы давно здесь живете?

— В Японии? Большую часть жизни.

— А на территории храма?

— Двадцать лет.

— Солидно.

— Да, — мужчина улыбнулся, поправив на плече лямку старого рюкзака. Негромко отстукивая палкой по земле, он двигался вперед, а я следовал за ним. — Был бы рад прожить еще лет двадцать.

— Уединение с природой настолько затягивает?

— Конечно. Но дело не только в этом.

— А в чем еще?

— Например, в наслаждении жизнью. Но я рад, что еще лет двадцать вряд ли проживу.

— Почему?

— Вы меня простите: я знаю, что вам сейчас этого не понять. Просто смысл созидания в том, что оно не вечно: если вы получаете удовольствие от какой-то вещи, это, конечно, прекрасно, но если оно будет постоянным, то оно вам наскучит. Или еще что-нибудь. Счастье не может быть вечным — хотя бы потому, что все на свете ценится зачастую лишь тогда, когда оно находится в дефиците. Понимаете, о чем я?

— Да, — сказал, выдохнув, я, — поэтому, едва не потеряв что-либо, мы начинаем ценить это куда-то больше, чем ценили до этого. Я знаю, о чем вы говорите: я был на войне.

— Вот как! Наверное, много где побывали.

— Да. Но это одна из немногих вещей, которая действительно оказалась хорошей. Посмотреть на мир — ради этого стоит жить. Хотя порой мне кажется, что лучше бы я на той войне никогда не оказался.

— Да, — согласился монах, — но не забывайте о том, что именно события войны, как мне кажется, и привели вас к тому, где вы сейчас есть: пусть сейчас это не лучший период, но, думаю, за прошедшее время у вас было много чего хорошего.

— Да. Вы правы. Хочется думать, что много хорошего будет и дальше.

— Живете днем и дайте жить дню.

— О чем вы?

— Книжка какого-то американского писателя. Я это к тому, что как бы сильны не были ваши беды, чтобы справляться с ними лучше, поймите одну вещь: на свете есть вещи, которые вы можете контролировать, и есть те вещи, которые вы контролировать не можете. Ваша задача просто разделить их и принять.

— Сказать сложнее, чем сделать.

— Вы абсолютно правы, — ответил мужчина, и мы на долгое время замолчали, продолжая то спускаться, то подниматься в горы.