– Что? – переспросил Карл.

Магда наклонилась к нему.

– Рита не испугалась. Она сказала Педро, чтобы он заткнулся, а не то она все расскажет. Расскажет про Далльдорф.

– Далльдорф? Психиатрическую лечебницу под Виттенау?

Карл с удивлением почувствовал возбуждение, знакомое ему по предыдущим расследованием. Обычно оно охватывало его, когда он нападал на след.

– Наверное, – неохотно сказала Магда.

– Что она имела в виду?

Магда молча моргала, и Карл понял, что она больше ничего не знает. Потом она осушила стакан одним большим глотком. Карл увидел, как в уголке ее губ собралась капля красного вина. Это показалось ему почти трогательным.

– Есть еще кое-что… – добавила Магда, потирая руки. – В вечер своего исчезновения Рита получила письмецо. Не знаю, что в нем было написано, на конверте стояло только имя. Мы думали, что с ней хочет встретиться застенчивый клиент. Больше я ее не видела.

Карл удивленно уставился на собеседницу. Кто бы мог подумать, что ей столько всего известно! Нужно отыскать это письмо. В вещах Риты его не было, а значит, придется пойти к мосту, возле которого ее нашли. Давно следовало изучить место обнаружения тела лично. Пока там побывали только коллеги Карла. Его затошнило. Он встал.

– Спасибо, Магда, – поблагодарил он, протягивая деньги. Магда быстро свернула купюру в трубочку, наклонилась и спрятала за подвязки чулок. Потом спросила с усмешкой:

– На вас, полицию, теперь работают акушерки?

Карл уставился на нее во все глаза.

– Что?

– Прошлой ночью ко мне подошла женщина. Сказала, что работает акушеркой, и спрашивала о Рите.

– Как она выглядела?

Карл знал ответ еще до того, как услышал описание женщины.

– Темные короткие волосы. Высокая. Немножко косая, но в остальном вполне симпатичная. Она была пьяна. Напилась просто в стельку!

Психиатрическая лечебница, пригород Бранденбурга

17 апреля 1915 года

В начале года меня перевели в психиатрический лазарет неподалеку от Бранденбурга, к пациентам, которых здесь называют «мнимыми больными». В Вальдорфе начальство отметило меня за чуткое обращение с солдатами, а в многочисленных новых госпиталях срочно нужны хорошие медсестры. Такие госпитали появились по всей стране, чтобы изолировать нервнобольных от психически здоровых калек и остановить эпидемию. Некоторые врачи говорят, что столкнулись с новой формой «истерии».

Я не знаю, правда ли это. Иногда мне самой не верится, что эти приступы судорог и припадков могут быть настоящими. Конечно, на фронте большинство солдат пережили ужасные вещи. Может, они симулируют, чтобы уклониться от повторного призыва? Но в глазах их отражается поистине животный страх, поэтому я склонна верить, что они на самом деле страдают от заблуждений и считают, что находятся в опасности. Такое ощущение, что с фронта вернулись их тела – души же навсегда остались в окопах.

Я дружелюбна по отношению к пациентам, и я им нравлюсь. С этими мужчинами легко работать, потому что между приступами они ведут себя совершенно нормально, тихо разговаривают или просто молчат. Среди них есть как образованные люди, так и простые работяги, и все они в своем уме. Большинство могут обслуживать себя самостоятельно: сами едят и ходят в уборную, они не нуждаются в особом уходе. Однако здесь мне приходится ассистировать врачам во время лечебных процедур. Работать в Далльдорфе было легче.

Бранденбург далеко, ездить сюда каждый день непросто, поэтому на неделе я остаюсь лечебнице, в комнате для медсестер, и два дня выходных провожу на Бюловштрассе с Конрадом и малышкой Хильдой. Я скучаю по ним, но нам нужны деньги. К тому же мне нравится работать, даже если иногда я сомневаюсь, правильно ли мы поступаем. Но я держу свои сомнения при себе.

Не будь я уверена, что директор и врачи знают свое дело и хотят как лучше, решила бы, что они настоящие варвары. Так это может показаться со стороны. В особо тяжелых случаях, когда недели проходят без улучшений, психиатры назначают пациентам длительные ванны, в которых те сидят, пока не пройдут симптомы, – иногда по нескольку дней. Некоторые больные проводят в изоляции недели или даже месяцы. Это время они в полном одиночестве сидят в затемненной комнате, им нельзя ни читать, ни разговаривать. Посторонним не разрешено их навещать, а медицинскому персоналу приказано не говорить им ни слова, чтобы не ставить под угрозу процесс выздоровления. Если выздоровление не наступает даже после таких мер, то пациентов заставляют выполнять физические упражнения – часами, до глубокого изнеможения. Однажды я видела, как после этого некоторые плакали: думали, что вернулись на фронт и скоро погибнут.

Некоторые, по словам врачей, излечиваются, но я боюсь, что на самом деле те просто подавляют симптомы, чтобы избежать муштры или строгого режима.

В моей памяти навсегда останется случай одного юноши, совсем еще мальчишки, который потерял голос во время войны. Он больше не мог произнести ни единого слова, как ни старался. В конце концов лечащий врач вдавил пулю юноше в шею, чтобы тот подумал, что сейчас задохнется. Несчастный испуганно хватал ртом воздух и наконец зарычал, как умирающий зверь. Врач счел это успехом. Юношу объявили излечившимся и отправили обратно на фронт, в Бельгию. Но я никогда не забуду выражение его глаз, когда он почувствовал пулю в шее и посмотрел на меня. Я держала его. Я знала, что лечебные процедуры помогут ему излечиться, но он каждой клеткой своего тела верил, что сейчас умрет. Взгляд этого бедняги до сих пор преследует меня во сне. Вскоре после того, как его во второй раз призвали на службу рейху, он погиб в бельгийском городке, название которого я уже не помню.

К тому времени, как Карл вышел из мрачной пивной, газовые фонари уже бросали на мостовую желтые круги. Воздух был теплым – как легкое пальто, которое Карл накинул поверх потной рубашки. Вдалеке пронзительно захохотали девицы легкого поведения, где-то упала бутылка и с громким звоном разбилась о камни. На Бюловштрассе кипела жизнь, и стоило кому-то распахнуть дверь в трактир или кабак, как оттуда вылетали обрывки музыки.