Она не очень умела любить, но знала, пусть и не признавала этого вслух, что нам с Ро будет лучше без неё...

Она была слабой, но быть слабым — не преступление. Преступление — признать поражение, испугавшись возможных трудностей.

Я обрываю мелодию, спрыгиваю со стула и падаю на колени, чтобы зачехлить гитару. Где-то на втором плане слышу жидкие аплодисменты, и отстранённо думаю о том, что вряд ли кто-то из них прислушивался к словам песни. Спешно поднимаюсь на ноги и иду вон.

Я видела его маму сегодня в больнице. Она хотела поговорить. Но я трусливо сбежала.

Я не могу и дальше прятаться от того, что мне важно.

Я люблю его. Всем сердцем люблю. И не должна бояться его темноты, если хочу быть в ней светом.

Холодный и неприступный Дилан Холд выслушает меня, хочет он того или нет.

Правда, вся решительность испаряется, когда я вижу его прямо перед собой...

Ноги слабеют, несчастное сердце подскакивает к горлу, мысли разлетаются, как стайка напуганных птиц.

— Что... — выдыхаю я, осматриваясь по сторонам и цепляясь за ближайший стол, чтобы не упасть.

Что он здесь делает?..

— Привет, Львёнок.

__________

*Калифорнийский университет в Беркли (англ. The University of California, Berkeley) — государственный исследовательский университет США, расположенный в Беркли, штат Калифорния

Глава 29. Дилан: сдаюсь

Я чувствовал вину за отца. Или же вину за себя, которая буквально душила меня все эти дни. Но весть о том, что мать Лейнов, её мама, скончалась от передозировки, стала последним гвоздём в гроб моей грёбанной гордости.

Я проследил за Львёнком после больницы. Мне было необходимо знать, как она справляется. Знать, что она в порядке.

И судя по её песне... это далеко не так.

Сомневаюсь, что моё появление ей сильно поможет, но оставаться в стороне я больше не мог. Не нашёл в себе сил вновь просто уйти.

Но и что ей сказать, я не представляю.

— Что... — выдыхает она, выглядя совершенно потерянной.

— Привет, Львёнок, — единственное, что я нахожу сказать, а затем замечаю её осунувшееся лицо, круги под глазами и приступную худобу. Делаю шаг вперёд и рычу: — Какого хрена ты так мало ешь?!

Бонни озадаченно хмурится, затем сглатывает удивление и проходит цепким взглядом по мне с головы до ног и обратно. Сужает глаза:

— А ты сам?

Молча беру её за руку и веду к барной стойке. Спрашиваю у барменши, следившей за Бонни с самого её здесь появления:

— У вас кухня есть? — Та равнодушно кивает, и я делаю заказ: — Два самых жирных блюда, хлеба и два молочных коктейля погуще.

— Дилан...

Отворачиваюсь от барменши, веду Бонни к первому столику и вынуждаю её сесть. Сажусь сам напротив и долго разглядываю соседний столик, пытаясь справиться с бушующими в груди чувствами.

— Дилан...

— Что? — рявкаю я, отчего Бонни испуганно вздрагивает. Опускаю голову и виновато выдыхаю: — Прости, Львёнок.

— Ничего, — тихо говорит она. — Не подумай, я... р-рада тебя видеть, но... Почему ты здесь?..

— Слышал о твоей маме, — откидываюсь я спиной на спинку стула. — Мне жаль.

Бонни обнимает себя руками и кивает. Смотрит при этом в сторону, что позволяет мне жадно разглядывать её лицо.

Я чертовски по ней скучал.

А ещё я замечаю розовый медиатор в ямке между ключиц, закреплённый на цепочке с детским колечком.

— Я уверен, что это вина моего отца, — глухо произношу я через минуту. — Этот грёбанный трус всё же заплатил ей за молчание. Мне правда жаль, Львёнок...

Бонни смотрит на меня и тихо просит:

— Не нужно, Дилан. Не твой отец наполнял шприц отравой и вкалывал иглу ей в вену. Перестань думать, что именно он причина всех бед вокруг. Во многом мы виноваты сами.

Я киваю, вынужденный согласиться.

В том, что я потерял её, виноват я сам.

— Мама сказала, что ребёнка удалось спасти.

— Да, — тепло улыбается Львёнок, и я чувствую, как и в моей груди становится теплее от этой улыбки. — Совсем крошечный, но уже такой сильный — невероятно. — Улыбка исчезает, а взгляд становится решительным и твердым: — Мы не отдадим его чужой семье — будем воспитывать сами.

— Не сомневался, что вы поступите именно так.

— Осуждаешь? Считаешь, мы не справимся?

— Нет, — качаю я головой. — Нет. Больше того, я ошибался, думая, что и твоя мама не справилась бы.

Бонни хмурится, и я решаю, что ей нужно увидеть это самой. Потому вынимаю бумажник, оставляю несколько купюр на столе за ещё не приготовленную еду и поднимаюсь на ноги: