— Твои вещи, — тихо проговорил Макс и положил сумочку на скамью.

Лика обернулась на голос. Теперь он видел — она плакала. Там, рядом с ним, не плакала, а сейчас… Лика шмыгнула носом и вытерла слезы.

— Куда тебя на ночь глядя понесло-то? — усаживаясь рядом, спросил Макс.

— Тебе какое дело?

— Никакого.

Никакого. Только теперь она нажалуется своему папочке, и завтра его снова посадят. Опять ни за что. Макс достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек всего на секунду осветил его, но и этого хватило, чтоб хорошенько разглядеть его лицо — каменное, без доли сожаления о случившемся. Он знал, на что шел, и знал, что за это опять окажется за решеткой. Знал, но не отступил. Пустой равнодушный взгляд устремился в небо — ему нет дела ни до кого.

— В таком виде на улице тебе лучше не оставаться. Иди уж, жалуйся папочке.

— Не боишься на второй срок загреметь? — поежилась Лика.

Вопрос остался без ответа. Но нет, не боится — на свободе, оказалось, тоже нет покоя.

— Я никому ничего не скажу. У подруги переночую.

Макс сделал затяжку и ей, конечно, не поверил. Да впрочем, пусть рассказывает. Плевать.

— Я не знал, что у нее сестра есть, — мрачно выдавил он после недолгого молчания. — Ты на глаза мне больше не попадайся. А Каринке передай: увижу — пусть на себя пеняет.

— Не увидишь. Погибла она. Через полгода, как тебя посадили.

— Значит, есть на свете справедливость.

— Даже не спросишь как?

— Плевать.

— Рад?

— А ты думала, расстроюсь? Рад. Руки марать не придется, если правду говоришь.

— Гибели ребенка тоже рад?

— Какого ребенка?

— Твоего ребенка, Максим, — вздохнула Лика.

— Чего?!

— Что «чего»? Ты что, не знал, что Карина была беременна?

Нет, не знал. А она, оказывается, не просто лживая тварь, она еще и… Да какая теперь разница? Недокуренная сигарета улетела в урну. Власов молча снял с себя футболку и бросил Лике на колени:

— Прикройся.

Надел ветровку и, не проронив больше ни слова, встал и неторопливо побрел прочь, вскоре скрывшись в ночной тьме.

Оставшись одна, Лика потянулась к сумочке и достала телефон:

— Марин, ты можешь за мной приехать? Я за руль сейчас сесть не смогу…

Глава 4

Марина приехала минут через двадцать. Стройная шатенка выскочила из серебристого кабриолета и бросилась к подруге:

— Лика! Господи, что за вид?!

А ведь удивляться есть чему: босая, взлохмаченная Горская сидела в какой-то серой застиранной футболке и смотрела в одну точку. Губа разбита, руки, ноги в ссадинах, синяках… Сама дрожит и ничего вокруг, кажется, не видит.

— Лик?! — Марина присела напротив и легонько коснулась руки подруги. — Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Ликуш… Да что ж это… Как же так…

— Со мной все в порядке, — перебила Лика растерянный лепет перепуганной девушки. — Я просто за руль боюсь сейчас садиться. Марин, мне нельзя домой — можно я у тебя переночую?

— Да что за вопросы? Ну конечно, можно! Только, Лик… тебе бы в полицию.

— Нет, — замотала головой Лика, — не надо никакой полиции, и вообще, давай договоримся, что ты никому ничего не скажешь.

— Лик!

— Марина, со мной все в порядке, правда. Я цела. Пожалуйста, не надо никому ничего говорить.

— Ну-ну, вижу я, как ты цела… Ладно, поехали. А машина твоя где?

— Здесь недалеко. Пусть стоит, завтра попрошу Руслана забрать. Марин, пообещай, что никому…

— Только при условии, что ты сама мне все расскажешь и убедишь, что с тобой действительно все в порядке. Поехали.

По ночному городу неслась серебристая иномарка. Лика прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла — не до разговоров ей сейчас и не до вопросов. Ее до сих пор трясет, и разум отказывается принимать, что сегодня, всего каких-то полчаса назад, ее жизнь висела на волоске.

Власов… До сегодняшней встречи она видела его всего лишь раз и то мельком. Тогда, восемь лет назад, на суд ее не пустили, посчитав излишним присутствие несовершеннолетней сестры потерпевшей при столь грязном, неприятном процессе. Лика сидела в машине и послушно ждала маму, когда Власова вывели в наручниках из здания суда… Молодой, высокий парень. Лика даже смогла разглядеть, что вполне симпатичный — нет ничего странного, что Каринка сразу не оттолкнула его от себя; вроде как дружили они с ним, хоть он из семьи далеко не круга Горских. Не мажор — обыкновенный парень. Растерянный, поникший. Лика еще заметила тогда про себя, что он, наверно, не ожидал, что его посадят; наверняка надеялся, что смазливой своей мордашкой сумеет Каринку заставить молчать. А, может, подружившись с самой Горской, возомнил себя слишком крутым. Так или иначе, но обломали соколику крылья, опустили с небес на землю. Перед законом все равны, и уж если оступился, то отвечай по всей строгости! В конце концов, это он Карине всю жизнь переломал — оказаться в шестнадцать лет беременной от обезумевшего в пьяном угаре студента, живущего на копейки матери-учительницы, знаете ли, не сахар. Власова увезли, а через несколько минут к зданию суда подъехала скорая — Лике скажут потом, что матери его плохо стало… А еще через несколько дней она узнает, что женщина скончалась. Поговаривали, Каринка эту новость восприняла тяжело.

Власов… А сегодня она сразу поняла, что это он. Отец предупреждал, чтоб аккуратнее была, что Власова скоро выпустить должны. Даже охрану хотел приставить. Только она отказалась, и в ту минуту, когда нос к носу встретилась с Власовым, сильно об этом пожалела. Он изменился, конечно, нет больше того смазливого паренька, которого вели к автозаку; но по глазам, по взгляду его черному, по тому, что ее узнал, не зная, Лика поняла, кто он. Ее ведь уже давно не путают с сестрой: все знают, что нет больше Карины. А он не знал. Он за Каринку ее принял. Убить хотел. И все же отпустил…