– Здравствуй, кузен.

Улыбка медленно сошла с губ.

– Ты меня узнаешь?

Он прищурился, но усилие оказалось не по силам, и он снова уставился на туфли. Элизабет погладила его по плечу и села рядом с Эмой.

– Ты устала, – заметила она. – Ну а он… Пожалуй, еще молчаливее, чем обычно. Что-нибудь рассказывал?

– Он ничего не помнит. И все еще не с нами, как ты видишь.

– И как ему удалось выбраться из леса?

Эма только крепче сжала губы.

– Не хочешь говорить, да? Или не можешь. Ну ладно. Это неважно, Эма.

Элизабет задумчиво завела прядь за ухо, не отрывая глаз от Тибо. Она нахмурилась, и брови ее из домиков превратились в две склоненных к переносице прямые линии.

– Знаешь, я уже видела его таким. Когда умерла его мать. Ему было шесть или около того.

– Точно таким же?

– Без бороды, разумеется. Без шрама и без этой белой прядки, как у скунса. Но в остальном да, один в один. Весь в себе. Он целыми днями сидел у пруда, макал в воду веточки и смотрел, как падают капли.

– Только что он следил так за каплями в ванной.

– Неудивительно. Он уходит в себя, приводит там все в порядок, а потом возвращается.

– И через сколько он вернулся после смерти Элоизы?

– Точно не помню. Альберик почти сразу поручил его заботам Клемана де Френеля. Может, это ему и помогло восстановиться.

– Клеман де Френель…

– Да… – вздохнула Элизабет. – Но ты все равно как-нибудь выпутаешься, правда, Тибо? Вернешься, так ведь?

Тибо не шевельнулся.

– Вообще, – продолжала Элизабет, – прежним он так и не стал. Ты замечала у него во взгляде печальную тень?

– Конечно. Без нее можно было бы подумать, что он только и знает, что забавляться.

– А с ней он само обаяние. Сколько женщин в него влюблялись. Но ты, Эма, первая, в кого влюбился он.

Элизабет все смотрела на двоюродного брата, по-прежнему изучавшего свои туфли.

– Альберику тоже нравилась эта тень печали… – прибавила она. – Он видел в ней залог хорошего правителя.

Она замолчала. Эма вспомнила, что где-то есть чайник и печенье, и собралась встать.

– Сиди, я все сделаю.

Элизабет вернулась с двумя чашками, над которыми поднимался пар. Эма заставила себя выпить чай, потом, желая как-то отвлечься, сказала:

– Я тут друга завела. Белку.

Позавчера она вышла подышать холодным ночным воздухом. И вдруг к ней подбежала белка и подарила ей орех. Эма с ним теперь не расставалась. Она показала орех Элизабет.

– Белка? Пришла к тебе в гости? Когда? – спросила та в изумлении.

– Позавчера, а что?

– Мне кажется… Может быть… Знаешь, кто была твоя белка?

– О чем ты? Белка и была.

– Нет. Это был Клеман де Френель.

– Что, прости?

– Ну конечно! Как я сразу не подумала. Такой человек, как он, наверняка должен был появиться.

– Элизабет, он мертв.

– Да, но мертвые возвращаются. Один раз. Обычно в следующую после смерти неделю. Принимают вид живого существа и являются тому, кому еще очень нужны. Или кто еще очень нужен им. Чтобы их узнали, они появляются в необычное время года или нарочно ведут себя странно. Например, сурок в декабре, корова в церкви. Пионы посреди зимы, и все в таком духе.

– Но…

– Как? У вас в тропиках мертвые никому не являются?

– Насколько я знаю, нет.

– Ну а здесь это дело привычное. Альберик нас все время предупреждал, что явится в виде альбатроса. Как же тебе повезло, ты подумай… Клеман де Френель! Пол-острова, наверное, надеются, что он им покажется…

– Но… Хорошо, допустим, это он – зачем ему отдавать мне орех?

– Вот этого я не знаю. Ответ надо искать тебе. Он поделился с тобой запасами. Зима, похоже, будет суровая. А для белки орех – настоящее сокровище. Может, он считал, что у тебя в долгу? Ты с ним чем-то делилась?

Эму бросило в жар. Она поделилась с Клеманом де Френелем своей тайной, и он из-за этого умер. Он вернулся поблагодарить или снять вину с ее души?

– Эма? Ты плачешь?

– Нет… Я… Ой, и правда, – удивилась она, потрогав щеку.

Тибо вдруг поднял голову.

– Ты плачешь, Эма? – ужаснулся он.

Она хотела его успокоить, но тут открылась дверь и появился Овид:

– Капитан Лебель, госпожа. Впустить?

Гийом не выдержал приставаний всех, кто жаждал новостей про короля. Он решил сам составить свое мнение, пусть и рискуя вторгнуться в личную жизнь монарха. Путь до королевского кабинета показался ему вечностью: из-за лодыжки, переломанной в четырех местах во время битвы с Гиблым лесом, он передвигался теперь на костылях.