— Всё будет хорошо, хорошо… ну же, пожалуйста!

Камни перегревались и трескались, не выдерживая силы огненного проклятья, один за другим сдавались защитные амулеты, будучи вершиной мастерства Феллиара, потратившего уже почти всю свободную ману.

— Нет, нет, нет…. НЕТ! Я не мог… Проклятья не должно больше быть! Оно…

Внучка задыхалась, откашливалась, судороги били тело.

— ТАИС! — услышав крики, где-то внизу засуетились рабочие парка.

Из глаз полились слёзы. Как же так?! Он же сделал всё, что мог!

— Почему… почему… почему… — взрослый мужчина рыдал навзрыд, удары сердца отдавались в висках барабанным ритмом, руки сами по себе сжимали плечо внучки, а старые мышцы неосознанно напрягались, заставляя одежду трещать по швам.

— Де… да… — Таис испустила последний вздох. Теперь она уснула, уснула навечно…

— Причина смерти не установлена…

Жизнь…

— Да будет путь её в другом мире…

Какой в ней вообще…

— Мои соболезнования, Феллиар, она была всем нам дор…

… смысл, если никого больше нет?

— Нам был просто необходим учитель истории, всё-так я рад, что вы…

Тогда я…

— Здравствуйте, дети, я ваш новый…

… сам…

— Не стоило задерживаться после линейки ради такой ерунды…

… его возьму.

— Чай всем, кто не спал на уроках истории!..

— Я верну её и свой смысл. Да, точно. Всё верну! — безумная улыбка исказила лицо профессора Фелла. — Правда, детишки?

В полубессознательном состоянии на стуле сидели привязанными двое — ученик-не-заваливший-ни-одного-теста и едва не отъехавший в мир иной минутой ранее, а также начинающая колдунья, впрочем, наложившая неплохое защитное заклинание на свой плащ. Такое, что Феллиар не стал с ним возиться и оставил как есть.

— Как магические одарённая ученица и новый носитель проклятья, вы станете прекрасным финалом для моего ритуала, пропустив через себя жизненную энергию четырёхсот тридцати трёх неофитов, спящих во дворе, — профессор Фелл состроил грустное личико. — Разве вы не счастливы? Ну ладно, долой болтовню! У нас не так много времени, милая Таис!

***

Пространство повсюду было залито тьмой и тишиной, редко прерываемой чей-то вознёй и пыхтением. Оглядевшись я не смог понять, где нахожусь, но меня не стали томить ожиданием и впереди по кругу зажигались свечи. Огонь двоился в глазах, плавал, метался, не позволяя разглядеть…

Разглядеть? Значит, жив. Возможно, это смешное стечение обстоятельств или же проведение судьбы, но вместе с этим я сразу же ощутил, как трещит голова, разрываемая на части сотнями молний боли. Если до этого, возвращаясь в материальный мир, я чувствовал усталость и тяжесть, то сейчас же моё тело не просто залили свинцом, а словно запихнули в каменные латы весом в несколько тон, что не дают пошевелить даже пальцем.

Но каким-то чудом удалось понять, что я сижу, а передо мной что-то происходит. В сознание время от времени прорывался гул, заглушая все краски и звуки мира. Как я выжил? Что происходит?

Даже думать было тяжело, но я всё же пытался откинуть тьму и сосредоточиться на понимании ситуации. Точно… Кто-то совсем рядом и что-то говорит. Или он не один? Святые сверхзвуковые бабочки, что же… Сквозь пелену, скрывшую от меня реальный мир, смог различать слова, всё-таки я здесь не один.

— … и да исполнится предначертанное, проводимое мной, пусть сольются реки той, что зовётся жизнью, пусть даст она самой себе начало вне пристанища родного… — громогласно вещал до боли знакомый мужской голос.

Но он был не последним кружившим средь беззвучной тишины. Второй, отдалённо знакомый женский голос лился в супротив первому, нараспев, шёпотом, так что мужчина, скорей всего, не мог его услышать:

— В силе рассвета

Найду я ответы,

Несущие боль…

— Вера — мой столп, её я вливаю в вечность потока желаний…

— Они услащают,

Они убегают,

Но не понимают,

Что создатель их — я…

— Исправь, разорви зерно нечестивости, избавь мир от суда своего…

Средь света и тьмы,

Лежит знание,

Которое мы,

Словно таиние,

Раскрывать не должны.

Именем льда заклинаю:

Замри!

Тихий шепот прекратился, я не смог расслышать всё, что она сказала, да и из того, что есть ничего не понятно. Но вместе с ней перестал вещать и первый голос. Впрочем, молчал он не долго.

— Строптивая девка! — совсем не величественно и не громогласно, а, скорее, жалко и пискляво пронзил уши своим недовольством… Фелл, точно, профессор Фелл, вот чей это голос. — Да как ты смеешь?! Один уродец до сих пор не отбросил коньки от моего проклятья, а другая без конца путается под ногами!