Беглецов настигли к вечеру того же дня, когда те устроились на ночлег у ручья, огибающего подлесок. Их было двенадцать – рыцарей в красных плащах, обступивших вынужденное убежище, выбранное Эрихом отнюдь не случайно.

– Не она, – сказал их главный, крупный и абсолютно лысый, с обожженной щекой и льдистыми глазами. Он подошел к мальчишке и сорвал капюшон с его головы. Волосы Лаверн Эрих предварительно закопал под ближайшим кустом, будто знал. Будто чувствовал. – Мальчишка из ее клана. Приказано доставить в Капитул.

– А с этим что делать? – лениво поинтересовался второй – тощий и длинный, как жердь, рыцарь, пристально рассматривая Ульрика, застывшего у костра и боящегося пошевелиться.

– На счет него приказов доставить живым не поступало, – безразлично отмахнулся лысый, рывком поднимая Эриха с земли. – Кончай его.

Тощий ухмыльнулся, его рука скользнула куда-то под плащ, а потом перед глазами Ульрика что-то блеснуло и чиркнуло по горлу. Он инстинктивно потянулся проверить. Рукам вдруг стало горячо, и липкая субстанция склеила пальцы. Она залила рубаху, пропитала плащ и потекла по груди вниз.

Он отпрянул и упал, сжимая края раны. В глазах потемнело, горло сдавило, и Ульрик открыл рот, тщетно пытаясь вдохнуть.

Перед глазами было небо – высокое, ясное, с белыми перьями облаков и наливающимся золотом горизонтом. Где-то там, под ослепительным его куполом парил орел, и глаза Ульрика следили за его полетом. Будто если не выпускать птицу из вида, мир не перестанет существовать, а кровь – его, Ульрика, кровь – остановится, и воздух, такой необходимый вдруг, вдохнется легко и приятно.

Ульрик встанет. Обопрется вспотевшей внезапно спиной о шершавый ствол ивы, умоется ледяной водой из ручья. И рассмеется.

Ульрик следил. Небо меркло. И полет птицы, казавшийся спасительным, ускользал.

Пока окончательно не утонул во мгле, опустившейся на мир.

Больше несвободы Кэлвин ненавидел ожидание.

Тесная комната. Запертый на замок старый сундук в углу. Узкая и короткая лавка, на которой Кэлвин не помещается, оттого колени упираются в покрытую плесенью стену. На ней собирается влага, и он снимает капли пальцем, размазывает по коже. Твердый, набитый отсыревшим сеном матрас. Потолок – низкий, неровный. Когда Кэлвин встает, почти цепляет его макушкой. Мышиная возня под лавкой, жалобный писк голодных тварей. Окно, едва прикрытое засаленными занавесками, и воздух из него не перебивает сладковатый, приторный запах эликсиров, пропитавших весь дом.

Некромант обмолвился, что хозяин дома – лекарь, но Кэлвин сильно в этом сомневался. Скорее уж алхимик. А еще сведущ в некропсии: за те несколько дней, которые Кэл провел в его доме, ему привезли уже три трупа. Их заносили в подвал, и сам хозяин – тощий, горбатый мужчина с темными от табака зубами и бельмом на правом глазу, облачившись в холщовый костюм и кожаный фартук, спускался следом. Он отсутствовал по несколько часов, а когда появлялся снова, его руки были грязны, а от него самого отчетливо воняло смертью.

Кэлвин не знал, куда после деваются тела, он ни разу не видел, как их хоронили. Не то, чтобы ему было интересно, просто…

Прижимистый хозяин с заискивающей улыбкой не нравился анимагу. Как и мутный его взгляд, останавливающийся на фигуре Кэлвина, будто ощупывающий, проникающий в самое нутро. Не нравился дом – лачуга с низкими потолками и соломенной крышей, провонявшая запахом фиксатора и едкой полынной настойкой. Гости, появляющиеся на рассвете – все, как один бандитского вида.

Время тянулось, как тянется уже не свежий, почти застывший мед, льющийся в чашу. Кэлвин ждал, и с каждой минутой страх и ярость в нем возрастали, достигая пика к ночи. Тогда он вставал, протискивался через узкое окно во двор, почти полностью заросший бурьяном, и ходил кругами, бурьян этот вытаптывая.

Агнарр требовал мести. Он обещал выплеснуть всю ярость на некроманта, действия которого привели к тому, что воронья дочь подставила Лаверн. Затем добраться до северного замка его и порвать белое горло надменной суке и мелкому ее детенышу. Вырезать всю ее треклятую семейку. Отплатить.

С каждым часом голос зверя становился все настойчивее, а терпение Кэлвина – все более хрупким. Хотелось поддаться. Откликнуться звериному своему нутру, слиться, наконец, с той своей частью, которую долгие годы подавлял.

Тогда Кэлвин цеплялся за хлипкий гнилой забор, окружающий двор, и дышал прерывисто, хрипло. Он говорил себе, что Роланд вернется. Обязательно. Даже если у него не выйдет вызволить Лаверн, змеиный лорд не оставит Кэлвина в неведении. А там уже… как-нибудь…

Возмездие никуда не денется. Кэлвин клялся Агнарру, что, если Лаверн казнят, он позволит тому взять верх. Убить. И на некоторое время зверь замолкал, а Кэлвин глотал ползущий с холмов туман и старался успокоить колотящееся сердце.