Но несмелый шепоток твердил, что если Эбби проговорится мужу, то Спайк осуществит свою угрозу. И нет, о благородной дуэли речи не идет. Это будет убийство. У Спайка нет ни чести, ни совести, он не будет задумываться о приличиях.

Так Эбби ничего и не придумала. Не знала, как поступить. Одно решила для себя точно — ей надо раздобыть оружие. Чувствовать себя беззащитной Эбби больше не желала.

Небольшая комната освещалась только дрожащим пламенем нескольких свечей, да рваными всполохами огня в очаге, сложенном из грубых оплавленных камней. Единственное окно, выходящее на задний двор небольшого домишки, располагающегося почти на самой окраине Барглина, было плотно занавешено старой, местами потертой, но все еще плотной шкурой. Ни единого отблеска рваного пламени не выбивалось из-под нее.

Комнатушка была маленькой. Тесной, хоть, кроме очага, в ней совершенно не было мебели. Пол, сложенный из грубо обструганных досок, потемневших от времени, был густо испещрен царапинами, точно бы здесь когда-то держали некое дикое животное, и оно рвалось, пытаясь выбраться из душного помещения на свободу, царапалось, пытаясь отодрать эти доски или разобрать и клетушку эту и само строение по бревнышку. Но, похоже, ничего у него не вышло.

Стены, как и пол, потемневшие, грубые, напоминали лицо старика испещренные морщинами. Низкий потолок, казалось, и вовсе скоро рухнет и погребет под собой любого, кто осмелится задержаться здесь.

Мужчина сидел прямо на полу, напротив очага. Он был обнажен до пояса, и кожа его в рваном свете свечей казалась медной, а тело блестело, точно бы он густо измазал торс маслом. Темные волосы небрежно рассыпались по плечам. Он сидел, скрестив ноги и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза и запрокинув голову к низкому закопченному потолку. Огромные ладони сжимали плоское металлическое блюдо, с которого поднимался сизый дымок.

Время от времени мужчина втягивал носом этот дым и снова принимался раскачиваться. Губы его шевелились, точно бы он… читал молитву или же… пел?

…Барабаны отбивали рваный ритм.

Там-тадам-там-там…

Нет, этого звука не было слышно. Он не отражался от чернильного неба, ярко украшенного густой россыпью звезд, не оседал на рыхлом снегу, в свете луны и звезд, отливающим голубизной, мерцающим…

Этот ритм звучал у него в голове. Только для него. Он один его слышал. И поддавался ему.

Он бежал. Летел вперед не разбирая дороги… Догонял… Загонял…

Древний ритуал… длиной в целую жизнь… не одну… из поколения в поколение… от отца к сыну… по крови, по духу…

Самка должна принадлежать сильнейшему. Тому, кто достоин. А он достоин. Он последний из своего рода. Он должен оставить потомство. Передать древний дар. Кто, если не он?

А она сопротивлялась. Посмела смотреть на него с пренебрежением. Кривиться, будто бы он грязь под ее ногами. И она ответит за это. Поплатится. И будет стирать свою вину, свое равнодушие и холодность, кровью. Не своей, о, нет, самка, способная дать потомство неприкосновенна. Ее обязанность и священный долг дарить свое тело самцу и вынашивать в чреве своем его потомство. А платить она будет жизнями тех, кто стоит рядом с ней, кто дорог ей. Их кровью будет смывать свое равнодушие.

Он догонял ее.

Ритм барабанов становился громче. И быстрей.

Еще быстрей и еще. И сердце стучало в такт, готовое вырваться из груди в любое мгновение.

Глупышка. Она все еще надеется убежать. Смешная. От него не спастись.

И он ускорился. Снег хрустел под ногами, дыхание облачками белесого пара вырывалось из открытого рта. Ветер холодил лицо, развевал волосы на затылке, остужал разгоряченную погоней кровь.

Осталось немного. Совсем чуть-чуть.

Скоро. Уже скоро.

Она бежала впереди. Оглядывалась через плечо, вздрагивая каждый раз. Боялась. И аромат ее страха был силен. И сладок. О, как же он сладок. Он горячил кровь куда лучше самого дорого вина. Возбуждал, придавал тому, что должно свершиться, пряные изысканные нотки.

Он никогда не считал себя гурманом. Но сейчас… сейчас, пожалуй, не отказался бы немного поиграть.

К чему спешить?

Ведь у них впереди вся ночь. Все то время, что небо украшает половина луны. И на этот раз он не отступится.

Она будет принадлежать ему. Будет стонать и выгибаться в его руках. Отвечать ласками на его ласки. Ей некуда больше бежать. У нее нет выхода.

Тонкая фигура в легком белом одеянии, маячившая чуть впереди, вдруг резко остановилась. Встала, точно бы натолкнулась на невидимую преграду. Он тоже замедлил свой бег и теперь приближался неторопливо. К чему спешить? Она все равно уже попалась. да и он не собирается выпускать свою добычу. Не в этот раз.

Женщина стояла спиной, опустив голову и темные, распущенные волосы ее, ниспадали почти до самых бедер, закрывали лицо, плечи, блестящим покрывалом ниспадали на спину.