Он стремительно летел вперед. Скользил неслышной тенью меж темных стволов деревьев, замерших в зимнем сне. Его вела луна. Тонкий серп, висевший на небосводе был почти прозрачным, невесомым, но уже притягивал. Звал за собой, обещая…

Когда-то у него была семья. Он вел за собой стаю. Теперь же, остался один. Не было больше никого, кто мог бы скрасить долгие зимние ночи, кто следовал бы по пятам, пытаясь не отстать.

Был только он и его клятва.

Обещание, данное луне.

Кровь за кровь. Жизнь за жизнь.

Огромный зверь выскочил на небольшой, укрытый снегом пригорок и резко затормозил, взрывая лапами снег. Покружился немного и плюхнулся на задние лапы. Перед ним лежал Барглин.

Он вернулся домой.

И он пришел отомстить.

Зверь запрокинул морду и завыл. И луна в который раз подтвердила его клятву.

Кровь за кровь. Жизнь за жизнь…

Эбби потянулась сладко и открыла глаза. Улыбнулась солнечным лучам, что заливали комнату. И пусть солнце это было зимнее и не грело, все одно радовало безмерно.

Затем нахмурилась. Вспомнила о том, что было вчера. Губу закусила. Питер снова принялся за старое. Попрекал ее. Расстроил вот. До слез довел.

Медленно, точно бы страшась правды, Эбби повернула голову. Соседняя подушка была пуста. А ведь вчера она спать легла, так и не дождавшись благоверного. Приходил? Или же приказал постелить ему в гостевой? С Питера сталось бы. И ведь знает о том, что супруга его терпеть не может спать в одиночестве, а все одно… Точно бы наказывает ее своим равнодушием.

Эбби вздохнула и протянула руку. Провела кончиками пальцев по мужниной подушке, подхватила ее, прижала к щеке. Слабый аромат знакомой туалетной воды пощекотал ноздри. Одеколон этот она сама выбирала еще в столице. И Питер только им и пользовался. То ли нравился он ему, то ли… не желал огорчать супругу.

Эбби снова улыбнулась. Приходил. И спал рядом. Значит, простил? И будить не стал, потому что пожалел. Решил, что ей отдохнуть стоит.

Настроение взметнулось. Радость переполнила сердце. Все хорошо. Замечательно просто. И они с Питером обязательно помирятся. Иначе ведь и быть не может. Эбби все-все сделает, чтобы вымолить прощение. Самой лучшей женой станет.

Она подскочила с кровати. Протанцевала к зеркалу и покрутилась перед ним. Сомнений в том, что жизнь прекрасна больше не осталось. Эбби никогда не умела долго предаваться унынию. И грустить не любила.

Она молода. Двадцать три всего. Разве ж это годы? Жизнь даже и не начиналась.

Эбби помнила, как матушка незадолго до гибели своей сетовала, что дочке единственной, двадцать один год уж исполнился, а ни мужем, ни даже женихом еще не озаботилась. Больно уж матушка по этому поводу убивалась.

— Еще год-два и ты перестарком станешь, — матушка никогда-то Эбби не щадила. Критиковала по разному, недостатки все выискивала и озвучивать не стеснялась. Не при посторонних — этого никогда она себе позволить не могла — а вот наедине не упускала возможности попенять дочери единственной. И Эбби плакала часто, когда матушка ей высказывала. — Кому тогда нужна будешь? Хватит уже перебирать, ни к чему хорошему это не приведет. Только сплетни и слухи ползут по столице. Этак скоро от тебя последние холостяки отвернутся.

А Эбби все одно перебирала. Могла себе позволить. Тот нехорош, этот — и того хуже. У одного глаза навыкате, а другой и вовсе блондин. Блондинов Эбби никогда не жаловала. Они ей все казались какими-то блеклыми, точно бы выцветшими.

Она красива.

А разве ж не так? Эбби еще раз крутанулась вокруг своей оси, наблюдая за тем, как красиво опускаются волосы на плечи. Локонами закручиваются и спадают почти до самой талии. А сами-то густые, точно соболиный мех блестят. Красота, одним словом. И глаза у нее ясные, прозрачные, точно зимнее небо или вот вода родниковая. И губки алые, блестят влажно. Кожа, точно жемчуг, перламутровая и гладкая, без единого пятнышка. Грудь высокая, крепкая, а талия — тонка настолько, что Питер двумя руками обхватить может. Ноги всегда были для Эбби предметом гордости. Идеальные. Длинные. И пальчики на ногах аккуратные, ровные с маленькими розовыми ноготками.

Красавица, одним словом.

А еще она богата.

И, пожалуй, последнее качество было не в пример важнее.

Потому как и молодость и красота имели свойство быстро заканчиваться, если не поддерживались полновесной монетой. А как иначе, сохранила бы она молодость, если бы вставала на зорьке, а ложилась на закате. Да весь день только и делала, что пыталась на жизнь заработать? Разве ж красота ее, пусть и естественная, природой-матушкой подаренная, сохранилась бы после такой жизни-то? Да и была бы Эбби так же красива в домотканом сером платье без вышивки и кружев?