— И как там Каспер поживает? — спросил он едко и, вырвавшись, провел пальцами по ране, взглянул на перепачканные пальцы, и снова посмотрел на Илью. — Это же от него «привет»?

Илья сплюнул кровь, что сочилась из лопнувшей губы, согнулся, подхватил нож и, задев Филатова плечом, выскочил из квартиры. А через мгновение вернулся, сорвал с крючка свою куртку, поднял ботинки и снова исчез за дверью.

Неловкое молчание длилось недолго. Я повернулась к Юльке, сидящей на полу в кухне, и, качнув головой, произнесла:

— Идите отсюда. Одни проблемы от вас. Уйдите.

Никто и не возмущался.

А ушел даже Фил, но прежде, натягивая свою новую черную куртку, совсем не косуху, проговорил:

— Ты, Мария, молодец, что правду говоришь. Правда — она дорогая. Люди не ценят. Только, пожалуйста, береги себя. Вот я тоже резал правду в глаза, а теперь зарезать пытаются меня. Будь осторожна, ладно? — приблизился, обнял. — Просто всегда скрывай от людей то, что внутри. Твой мир никому не нужен. Есть только один человек, который будет понимать, но решать тебе — встретила ты его или нет…

Отодвинулся, поцеловал, быстро, но мягко, и все.

«Закрой за мой дверь, я ухожу…».

***

В том, что случилось нечто страшное, сомнений у меня уже не было. Я целую неделю таскалась на работу, вызвавшись сама, но в последний день, вдоволь наслушавшись воплей начальника, развернулась и вышла из его кабинета, прямо задом чувствуя изумленный взгляд.

После спокойно написала заявление на увольнение, которое шеф одобрил с демонстративным видом, словно я ему до конца дней буду должна и еще приползу на коленях, и покинула набившее оскомину место работы.

На улице остановилась, втянула в себя промозглый влажный воздух и рассмеялась. Свобода. Плевать на бытовуху. Рассчитают меня в течении нескольких дней, там денег на пару месяцев оплаты за квартиру хватит, а поесть всегда найдется, потому что родители помогают. Или помогут…

Неважно. Все наладится…

Только вот Фила не было семь дней. Ровно семь долбанных дней он не отвечал на звонки, собственно, совсем выключив телефон, и не приезжал ко мне. Я все глубже замыкалась в себе, боясь даже предположить, что с ним могло случиться.

«Пока сердце будет стучать, мы будем верить и ждать…».

Я ждала и верила. А потом раздался тот звонок…

========== Глава десятая ==========

Я никогда не задумывалась о том, сколько боли отведено каждому человеку. Никогда прежде меня не волновало, насколько силен внутренний стержень, что так упрямо держит и не дает упасть. Что держало меня? Наверное, отрицание раельности. Это когда внутри чернота, как та, что светилась в глазах Вадима, но только мертвая. Моя уже мертвая чернота.

Это случилось ровно тридцать три дня назад.

Раздался звонок. Это была Наталья, мать Филатова. Ее голос, словно загробный, словно зазвучавший из подземелья, произнес: «Вадим мертв».

Это сообщение вырвало из меня душу и выбросило в окно. Я не упала в обморок, не стала истерически кричать, не попросила ее опровергнуть сказанное. Просто села на стул, положила мобильный на стол и уставилась в серое небо за окном. Близился вечер.

Бледно-оранжевые блики заката растворялись вместе с моими надеждами, будто даже небеса смеялись над той участью, что они для меня уготовили.

За что так с ним, а? За что его так? Ведь он старался. Да, ходил по лезвию бритвы, напрашивался на неприятности, но это потому что характер такой, натура такая, но ведь не из-за вздорности и совсем не по причине аморальности…

Он не был аморальным. Он верил, а вы вот так с ним…

***

Собственно, тело не нашли. А раз не нашли…

Да, узнав об этом, я вдруг загорелась изнутри темной надеждой на лучшее, а темной, потому что она меня пожирала и обещала стать комком адской боли, если все же не оправдается.

Стоя лицом к ветру, я смотрела, как к воде клонятся плакучие ивы. Это была та самая узенькая речушка, вдоль которой мы когда-то гуляли с Вадимом.

Я уселась на лавочку, игнорируя порывистый ветер, забирающийся под капюшон парки, и не заметила, как вздрогнула, лихорадочно всхлипнув, так, словно это нечто прочно сидевшее в груди вырвалось наружу. Мне стало плохо. Просто настолько сильно разболелась голова от постоянных размышлений, от невыплаканных слез, от бессонницы, что осталось лишь сильно зажмуриться, уткнуться лицом в ладони и разреветься в голос, пугая редких прохожих.