Вваливаясь в квартиру, я случайно обнаружила конверт, что был подсунут под резиновый коврик. Удивленно потоптавшись на месте, подхватила письмо и вошла в прихожую, попутно захлопнув дверь. Поставила сумку на пол, конверт швырнула на тумбу и, почему-то жутко боясь даже смотреть в его сторону, отправилась заниматься своими делами. Решила, что распечатаю письмо позже.

Так оно пролежало еще неделю. А когда до меня вдруг дошло, что его нужно немедленно прочесть, я, вернувшись поздно вечером с работы, влетела в квартиру и, не разуваясь, схватила послание, сразу же дрожащими руками надрывая конверт.

«Я ломал стекло, как шоколад в руке, я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе. Я смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет тебя, и они могут жить…

Но я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой, и я буду с тобой…» — было написано на небольшом квадратике, вырезанном из бумаги. И в самом низу приписка: «Ты ведь не захочешь лететь самолетом, я знаю. Тогда на автобусе».

С колотящимся сердцем я вытащила из конверта билет до Берлина на тридцатое мая, что наступит всего через пару недель. Путь без пересадок, прямой и долгий рейс, с группой людей, что отправляются туда на экскурсию. Так дешевле, я знала, и намного интереснее. И еще спасибо Сашке за то, что…

Ах, сукин сын! Вот почему он уговорил меня сделать визу.

Протерев вдруг предательски защипавшие глаза тыльной стороной ладони, я внезапно все поняла. Абсолютно все встало на свои места: Сашка на пару с Натальей помог Филу покинуть страну без шума и привлечения лишнего внимания. Потом мой брат или его друзья — неважно — подставили Касперовичей. Все скрывали правду. Кроме Олега Ивановича. Но и он как-то внезапно отстал от меня сразу после новогодних праздников. Значит ему тоже стало известно о местонахождении сына. Только я оставалась в неведении.

Столько темных, мрачных месяцев, столько дерьмовых ночей, выворачивающих душу своим одиночеством, и все потому, что Филатов решил не сообщать мне о реабилитации в клинику? Это ведь его мать оплатила лечение, очевидно же.

Боже… я поеду. Но там убью этого недоумка. Собственными руками убью…

***

«Все мои игрушки, мама, разметало ураганом, нету больше сказки, мама, мама…»

Агата Кристи «Ураган» ©

В тот день стояла какая-то слишком жуткая погодка. Мелкий дождь швырял капли мне в лицо, а небо и не думало освобождаться от гнета тяжелых облаков. Стало сыро и промозгло. Или это особенный климат Германии?

Пройдя пропускной пункт лечебницы, где мне пришлось задержаться по причине заграничного паспорта, я, наконец, вошла в светлое здание и тут же была встречена приветливой молодой женщиной в форме секьюрити. Она заговорила со мной на немецком, но я, протянув ей пропускную карточку, ответила по-русски:

— Извините, мне нужен Филатов. Вадим Филатов.

Та кивнула, расслышав фамилию — наверное, уже предупредили, — и что-то проговорила в рацию. Видимо ответили согласием, и женщина, махнув мне головой, пошла через холл к лифтам.

Мы вышли на четвертом этаже. Там сопровождающая меня сотрудница окликнула мужчину в белом халате, а сама отправилась обратно к лифту.

Я снова назвала фамилию Вадима, и доктор заговорил на русском, но с акцентом:

— Вы родственница?

— Нет. Я… я его девушка.

— Окей, — кивнул мужчина. — У нас часто бывать пациенты из вашей страны. Идемте.*

— Данки шон, — выпалила я, и доктор улыбнулся.

Признаться, если бы все больницы в Беларуси были такими, как этот реабилитационный центр, я, пожалуй, не выписывалась бы из них. Светлые стены, паркет на полу, все отделано по последнему слову моды. Ни намека на «совковый период», как у нас. Тут была Европа во всем. Пахло отнюдь не медикаментами или мочой пациентов, а чем-то приятным, вероятно, освежителем воздуха. Более того, приоткрытые окна в небольшом холле у административной стойки впускали в помещение дурманящий запах весеннего дождя. И хотя до этого весь мир казался мне чем-то удручающе-негативным, то в этом месте веяло надеждой и верой в лучшее будущее.

Доктор сам лично провел меня по коридору, что-то поясняя о состоянии Фила, а я ни черта не могла разобрать в этих терминах и диагнозах — мое сердце уже отстукивало темп марша. Лишь поняла, что Вадим дважды воровал таблетки и срывался. Здесь не был тюремный режим содержания больных. Они могли собраться и уехать.

— Вы в порядке? — донеслось до меня, и я, моргнув, подняла глаза на мужчину, немного удивляясь. — Вы бледная.

— О… — выдохнула я, облизнув пересохшие от волнения губы. — Да, да, конечно. Все отлично.

Тот кивнул и распахнул незапертую дверь. Ого, у нас еще и решетки на окна поставили бы. А здесь…

Я увидела его. Мое сердце подпрыгнуло к горлу.

Вадим сидел на подоконнике и, приоткрыв окно, курил. Доктор цокнул и заговорил с Вадимом на немецком. Тот пожал плечами, но от меня так и не оторвал пристального взгляда.

Он изменился. Похудел. Темные волосы теперь были пострижены чуть короче, но все так же выглядели взъерошенными. Бледное лицо с черными глазами, в которых светилась уверенность в своих действиях, уверенность во всем, и тонкие пальцы, что стискивая сигарету, прижимались к губам. Тем самым — полным, выразительным губам. Высокие скулы стали выделяться еще резче за счет худобы, но он все равно был по-прежнему привлекателен.