Вот она изменилась сильнее всех: куда-то уплыла хрупкая девичья стать, прихлынула величавость. Не верилось, что когда-то отдала себя в залог за прокорм и крышу над головой, да в нём и осталась. С неким изумлением Артемидора поняла, что нежность и красота подруги, что так чаровали в молодости, были всего лишь налётом, сизой пыльцой, как на сливе, а теперь взору открылся нагой глянец.

"Бела сделалась холодной, Зигги - тёплой", - думала женщина.

Теперь уже они с Зигрид делились своими детскими и полудетскими секретами перед тем, как заснуть: правда, с Бельгардой такое получалось лишь в небольшой мере. Словно стояла между ними некая тайна и запечатывала уста. А их с Зигги кровати давно уже стояли рядом, чтобы не наделать беззаконного шуму. Малышка тихонько смеялась над былыми детскими проделками Арти, ахала, когда та рассказывала о былых странствиях вместе с батюшкой, "пока он не забогател", о том, как она уставала и он клал её в короб с лямками, что нёс за спиной - дескать, мне не тяжко, у тебя вес живой, не мёртвый. И о железном посохе, обкладенном ясеневыми плашками, который помогал наращивать мышцу и легко обращался в оружие. И о лихих людях, что не раз пробовали напасть на дядьку с девчонкой и встречали нежданный отпор.

– Грабить нас оказывалось слишком дорого, - объясняла Арти.
– Если бы они разозлились, то положили бы нас просто на спор. Но ведь то была я - при дитяти особо не полютуешь.

– А с ним самим? С ребёночком? - иногда проговаривалась Зигги. И в ответ рассказывала - таким лёгким голосом, будто это неправда, - как её собственный родитель ещё "при мамце" гонял за нею по всему двору и грозился "отмудохать" за любую "чирошную" вину. Язык её во время сей горестной повести мигом скатывался к мужицкому просторечию.

– Но ведь это неправда? - спросила однажды Артемидора.
– Он не такой сердитый?

И девочка так же легко подтвердила, что нет, сейчас не такой, и вообще она "заливает для интереса". Правда, иногда батюшка и сейчас подвыпивши пристаёт, рассказывает про своих библейских баб, этих, моавитян и амалекитян... а, это ведь их, Ноевых дочерей, могучие потомки, вот запуталась я. Спрашивает, как бы я поступила на его месте. Муть и скукота полная! Я ему чего, советчица?

– Наверное, нет, - отвечала Арти, подсмеиваясь.
– У самого ума палата - дерьма лопата. Недаром в золотари подался. Жаль, красавчик ведь уродился.

– Вот-вот. Да и раньше много чего бывало, но стоило мне первой попавшейся кларинке в юбку уткнуться - так любая беда не беда, - закончила Зигги. - Оттого я и была так рада, когда они меня насовсем получили.

"И меня получили тоже" - думала её собеседница. В самом деле: о прежней семье вспоминалось всё реже и почти сошло на нет: любое горе заплывчиво, как засечка на молодом дереве, любая печаль - что роса на утреннем солнышке.

В остальном мир настолько сочился благодатью, что Артемидоре даже хотелось, чтобы произошло нечто роковое, неотвратимое, подобное очищающей грозе... Словом, душа её бессознательно молилась, перебирая набор штампов, истёртых частым употреблением и уже не годных ни для чеканки монеты, ни для высокой печати.

И вот накликала.

Сразу до этого ей снился покойный муж, только почему-то он был живым и нехорошо деятельным. Оба - Эрвинд и она - сидели лицом к лицу на узком ложе, он ещё и жарко наваливался, уткнувшись лицом в плечо своей вдове, словно без какого-либо внятного чувства. Но работал в ней дай Бог живому... Пока не опорожнился в неё весь и не ссохся, как пустой бурдюк.

– Всё похоть моя сдавленная, - подумала было Артемидора.
– Надо ли будет в том каяться или я пока не из давших обет?

То есть не так прямо подумала - почти без слов. И проснулась в мерцающей темноте будто от неслышного зова. Протянула руку, как сотни раз до того.

Зигрид не было рядом. Только холодная лампадка-светлячок отбрасывала, как всегда, холодные зеленоватые блики.

"У послушниц должно быть, заночевала, вместе завтрашний урок делали, - вспомнила, успокоила себя.
– А там взрослые имеются".

Но словно чужими ногами стала в туфли, брошенные с ног перед сном, накинула поверх белой нижней рубахи тусклую ряску, чтобы впотьмах не сочли привидением и не перепугались по нечаянности. Взяла светлячок и побрела.

Девичий дортуарий находился в другом конце того же коридора, за десяток шагов до отхожего места. Пользоваться последним мало кому была охота - ставили себе под кровать ночные вазы из грубого фаянса и вечно боялись расплескать.

Дверь была приоткрыта внутрь - в бараке не было принято запираться.

– Зигги, - позвала Артемидора голосом, почти столь же тихим, как мысль. - Бела, Зигги у тебя?

И хоть ей не ответили, чётко поняла: их нет. Даже не так: Бельгарда, может быть, и есть, но затаилась или одурманена сном, а вот девочка...

Женщина по наитию двинулась дальше. К другой двери, закрытой туго-натуго, за которой её изощрённому тревогой уху слышалась тихая возня.

Понимание иногда опережает слова, действие следует раньше понимания.

Она не подумала деликатно повертеть наружную ручку засова или во имя приличий поцарапаться в косяк. С маху врезала плечом так, что отскочили и ручка, и запор, и само дверное полотно. Проехалась по полу, едва не свалившись в мокреть, уронила туда светильник. Счастье ещё, что вовремя уткнулась...